Алхимик чёрного рынка

Глава 7: Рудники

Слухи пришли по цепочке — как всегда, искажённые и преувеличенные.

Тамирин курьер, мальчишка лет десяти с грязным лицом и быстрыми ногами, принёс вечером: на квасцовых рудниках что-то происходит. Рабы дерутся с надсмотрщиками. Не исподтишка, не в темноте — в открытую, голыми руками. И побеждают. Двое надсмотрщиков избиты до потери сознания. Один — со сломанной челюстью. Рабы, которых обычно забивают за меньшее, стоят и смотрят, и никто не может их остановить, потому что они — сильнее.

Артём слушал и чувствовал, как холодеет в животе. Он знал, что это. Знал, откуда это взялось. Зелье силы — его зелье, ушедшее через Горша, через его людей, дальше по цепочке мелких торговцев и посредников — добралось до рудников. Без инструкций. Без дозировки. Без ограничений.

— Я поеду, — сказал он Тамире.

— Зачем? — Она стояла у дверного проёма, как обычно — одной ногой внутри, другой уже на улице. Хромая нога вытянута, обезболивающее держит.

— Хочу увидеть. — Он не мог сказать правду: хочу увидеть, что натворило моё зелье. Сказал: — Слухи об алхимии на рудниках. Может, там источник виталиса, о котором мы не знаем.

Тамира посмотрела на него долго. В тёмных глазах — расчёт, который он научился узнавать. Она не верила, но спорить не стала.

— Безрассудство, — сказала она. — Рудники — другая юрисдикция. Орденские патрули там реже, но надсмотрщики злее. Если тебя поймают с алхимическим товаром — не Орден накажет, а владелец рудника. А у них наказание одно: кандалы.

— Я не повезу товар.

— Повезёшь или нет — тебя нужно объяснить. Чужак на рудниках — это как чужак на ночном рынке, только вместо палки по руке — нож в бок. — Она помолчала. — Дай мне день. Сделаю прикрытие.

Через сутки Артём получил роль: странствующий скупщик квасцов. Грамота, написанная на куске выделанной кожи — Тамира достала где-то настоящий бланк гильдейского пропуска и заполнила его подделанным почерком. Имя — вымышленное. Печать — восковая, похожая на настоящую, если не приглядываться. Артём спросил, где она научилась подделывать документы. Тамира посмотрела на него, как на ребёнка, который спрашивает, где берутся дети.

— Я была воровкой, — напомнила она. — Ворую не только пузырьки.

---

Дорога заняла день — на попутной телеге, рядом с мешками ячменя. Квасцовые рудники Тервии располагались в полудне пути к востоку от столицы, в холмистой, выжженной местности, где ничего не росло, потому что грунтовые воды были отравлены квасцовой кислотой. Артём почувствовал рудники раньше, чем увидел: запах серы — не тот домашний, мельничный, а промышленный, едкий, от которого слезились глаза.

Рудничный посёлок лежал в долине между двумя холмами. Штольни — чёрные дыры в склонах, из которых вырастали рельсы узкоколейки. Вагонетки с рудой. Люди — грязные, согнутые, в рваной одежде, в кандалах. Не все — некоторые были свободными шахтёрами, работавшими за медяки. Но рабов было больше. Их различали по кандалам: медные кольца на щиколотках, соединённые короткой цепью, позволявшей ходить, но не бежать.

Артём шёл по посёлку, держа грамоту на виду и стараясь выглядеть скупщиком, которому есть дело до руды, а не до людей. Это было трудно. Люди здесь выглядели иначе, чем в Тервине. В Нижнем квартале нищета была привычной, вросшей в камни города, — здесь она была сырой, промышленной, пахнущей серной кислотой и безнадёжностью. Женщина у колодца — без возраста, с жёлтыми от кислотных паров руками — набирала воду в деревянное ведро. Ребёнок, босой, с выпирающими рёбрами, сидел у стены барака и ковырял землю палкой. Не играл — просто ковырял, без цели, без выражения на лице.

Надсмотрщик у штольни — широкоплечий, с кнутом на поясе и брезгливым выражением лица — проверил его бумагу, кивнул, махнул рукой. «Квасцы — на складе у реки. Торгуй, не мешай. И не ходи к баракам — там смердит.»

Артём кивнул. Пошёл к баракам.

Бараки — длинные, низкие строения из потемневшего камня, крытые дранкой. Внутри — нары в три яруса, запах пота, мочи и чего-то ещё — знакомого. Бурого. Металлического. Бычья кровь. Его зелье.

Артём увидел пузырьки. Не его фляжки — глиняные, непрозрачные, тех он здесь не нашёл. Зелье было перелито в жестяные кружки, в деревянные плошки, в скорлупу от каких-то местных орехов. Разбавлено, передозировано, разлито кое-как. Но запах — тот же. Бурый. Животный. Его.

В углу барака двое рабов сидели, привалившись к стене. Один спал — или был без сознания. Второй дрожал. Крупная дрожь, руки, ноги, лицо — как при лихорадке, но глаза были ясные. И смотрели в одну точку: на пустую жестяную кружку у его ног.

Артём знал этот взгляд. Тамира описывала его — боец в «Горьком котле». Голодный, цепкий, нечеловечески сфокусированный. Но одно дело — слышать описание. Другое — видеть вживую. Это был не просто взгляд зависимого. Это был взгляд человека, для которого весь мир сжался до одного предмета: пустой кружки, в которой когда-то было зелье.

В его мире Артём видел такие глаза. В наркологических клиниках, куда привозили людей с улиц: героиновых наркоманов, алкоголиков, зависимых от бензодиазепинов. Он составлял отчёты, выписывал протоколы, заполнял формы. Глаза были на другом конце коридора, за стеклянной дверью, в руках медсестёр. Здесь стеклянной двери не было. Здесь глаза были в трёх шагах. И зелье, от которого они горели, сварил он.

---

Главного он нашёл у входа в штольню.

Большой мужчина — не высокий, а именно большой: широкие плечи, толстая шея, руки как лопаты. Лет сорок, хотя рудничная пыль старила. Лицо — спокойное, непроницаемое. На запястьях — шрамы от кандалов, старые, побелевшие, и новые, свежие, красные. Кандалы на щиколотках — но цепь между ними была перекушена. Не порвана — именно перекушена, клещами или чем-то подобным. Этот человек был расцеплен.

Он стоял, опершись на вагонетку, и смотрел на штольню. Не работал. Никто не заставлял его работать — надсмотрщик, стоявший в двадцати шагах, косился на него, но не подходил. Боялся.

Руки у мужчины тряслись. Мелко, почти незаметно — но Артём заметил. Профессиональный глаз.

— Ты варщик? — спросил мужчина, не оборачиваясь. Голос — низкий, ровный, без интонации. Как у человека, который давно отвык от эмоций.

— Скупщик квасцов, — сказал Артём.

— Врёшь. — Мужчина обернулся. Посмотрел на Артёма — не в глаза, а на руки. На пятна. — У скупщиков руки в квасцовой пыли. У тебя — в чём-то другом. В чём-то буром.

Артём посмотрел на свои руки. Бычья кровь. Он не отмыл до конца — после ночных варок пятна въедались под ногти, в поры, в складки кожи. Как у Ефрема — только Ефремовы пятна были от тридцати лет работы, а Артёмовы — от двух недель.

— Ты варщик, — повторил он. Не спрашивал — утверждал. — Ты тот, кто сварил это.

Не было смысла отрицать.

— Да, — сказал Артём.

Мужчина кивнул. Как будто подтвердил то, что уже знал.

— Зоран, — сказал он. Не представлялся — просто назвал себя, как называют факт. И замолчал, глядя на штольню. Долго — так долго, что Артём подумал: разговор окончен.

Потом Зоран развернулся к нему — всем телом, медленно, как разворачивается корабль, — и Артём увидел, каким он был. Под рудничной грязью и пылью — мышцы, которых не бывает у человека, двадцать лет таскающего руду. Зелье силы. Видно было по рукам — вены вздулись, предплечья увеличились, сухожилия выступали, как канаты. Тело, усиленное виталисом, которое тряслось от его нехватки.