Страница 18 из 55
Первая партия ушла к Горшу через портового торговца. Десять глиняных фляжек — непрозрачных, без мерцания, чтобы не путать с обезболивающим. Артём написал на каждой углём: «Одна фляжка. Не больше одной в день. Перерыв — два дня между приёмами.» Инструкция, которую он знал — знал точно, из шестнадцати лет опыта, — никто не прочитает. Но написал, потому что это позволяло ему сказать себе: «Я предупредил.»
Горш заплатил. Серебро тяжело лежало в кармане — тяжелее, чем медяки за обезболивающее. Другой вес. Другой товар. Другая ответственность, от которой он пытался отвернуться.
Тамира не знала. Пока.
Артём лежал утром на тюфяке, смотрел на серебро, спрятанное под подушкой, и говорил себе: это временно. Он найдёт чистую версию. Уберёт привыкание. Заменит формулу. Дело времени.
Он врал. Не кому-то — себе. Профессионально, убедительно, с аргументами. Как каждый фармхимик, который знает, что препарат вызывает зависимость, но подписывает протокол, потому что альтернатива — отсутствие лечения вообще. Он вспомнил, как на третьем курсе профессор говорил: «Нет безвредных лекарств. Есть лекарства, вред которых мы считаем приемлемым.» Тогда это звучало как мудрость. Сейчас — как отмазка.
Разница между лекарством и ядом — только в дозировке. Он повторял это как мантру. Она помогала — ненадолго, как его обезболивающее. Потом действие кончалось, и правда возвращалась: он продал зелье, от которого люди не смогут отказаться, через людей, которые не будут пытаться их остановить.
А дозировку теперь контролировал не он, а Горш. И Горш не был фармхимиком. Горш был бизнесменом, для которого привыкание — не побочка, а бизнес-модель.