Страница 17 из 55
Привыкание не было побочным эффектом. Оно было механизмом. Виталис при контакте с мышечной тканью не просто усиливал волокна — он встраивался в них. Временно, на часы, но глубоко. Когда действие заканчивалось, волокна возвращались к норме, но клеточная память оставалась: тело помнило, каково быть сильным. И хотело обратно. Не психологически — биохимически. Как дофаминовая ловушка, только на уровне виталиса.
В его мире это называлось «фармакологическая зависимость»: вещество изменяет рецепторную систему так, что без него организм функционирует хуже, чем до первого приёма. Опиоиды, бензодиазепины, амфетамины — разные механизмы, одна суть. Нельзя убрать зависимость, не убрав эффект. Они — одно и то же.
Здесь было так же. Виталис и мышечная ткань = связка, которую нельзя разорвать, не уничтожив. Он мог варить сколько угодно версий — привыкание было в фундаменте. Не баг — фича, которую никто не заказывал.
Седьмой день. Артём сидел перед рядом пузырьков — семь вариаций, каждая хуже предыдущей — и смотрел на свои руки. Руки были в бурых пятнах от бычьей крови. Как у Ефрема — в пятнах от реактивов. Профессиональная деформация, теперь буквальная.
---
— Вето, — сказала Тамира.
Она стояла в дверном проёме лаборатории. Артём не слышал, как она вошла — за неделю он привык к тому, что Тамира появлялась и исчезала бесшумно, как кошка, которую Ефрем в ней увидел с первого взгляда.
— Подожди.
— Неделя прошла. Чистой версии нет. Я проверила все семь — тремор на каждой. На трёх — хуже, чем на оригинале. — Она кивнула на ряд пузырьков. — Вето.
— Тамира. — Артём встал. — Послушай. Привыкание — реальное, я не спорю. Но это не яд. Это зелье, которое делает людей сильнее. Грузчики, шахтёры, рабочие — они надрывают спины каждый день. Это зелье даёт им шесть часов без боли и с двойной силой. Да, потом хочется ещё. Но разве это хуже, чем надрываться без помощи?
— Ты сейчас звучишь как аптекарь Ордена, — сказала Тамира. — «Наше зелье не идеальное, но лучше, чем ничего. Берите, платите, не жалуйтесь.»
Удар. Артём открыл рот и закрыл. Она была права — и он это знал. Именно так звучали презентации фармкомпаний, когда FDA находила побочный эффект: «Препарат помогает миллионам; побочка затрагивает единицы; польза перевешивает риск.» Та же логика, слово в слово.
— Я не отравлю моих людей зависимостью, — продолжила Тамира. Голос ровный, без злости. — Они мне доверяют. Если я дам им зелье, от которого они не смогут отказаться, — я стану хуже Ордена. Орден хотя бы продаёт дрянь, которая не вызывает привыкания. Ты предлагаешь продавать хорошее — но такое, от которого нельзя уйти.
— Можно контролировать дозировку. Ограниченные курсы. Перерывы между приёмами. Как прописывают опиаты в моём мире.
— Опиаты?
— Обезболивающие. Сильные. Вызывают зависимость, но при правильной дозировке...
— Ты сам себя слышишь? — Тамира чуть наклонила голову. — «При правильной дозировке.» Кто будет следить за дозировкой? Ты? Ты сидишь на мельнице. Я? Я ставлю вето, значит, через меня ты не продашь. Горш? Горшу нужны бойцы, а не здоровые бойцы. Ты когда-нибудь видел наркомана, который следует инструкции?
Вопрос повис в воздухе. Артём видел. В своей прежней жизни, в наркологических клиниках — он видел сотни. Ни один не следовал инструкции. Ни один. Потому что инструкция написана для здорового мозга, а зависимый мозг — уже не здоровый. Он это знал. Лучше, чем кто-либо в этом мире. И всё равно пытался убедить себя, что здесь будет иначе.
— Вето, — повторила Тамира. — Через мою сеть — ни одного пузырька зелья силы. Найдёшь чистую версию — поговорим. Не найдёшь — не продаём.
Она ушла. Не хлопнула дверью — просто вышла. Артём стоял в лаборатории, окружённый семью бесполезными вариациями, и чувствовал что-то, чего не чувствовал давно: злость. Не профессиональную злость на халтуру — личную, горькую, как у человека, которому сказали «нет», когда он знал, что может.
Ефрем сидел наверху и не вмешивался. Трубка дымилась. Борода покоилась на груди. Он слышал весь разговор — мельница не была звуконепроницаемой.
Артём поднялся к нему. Сел на тюфяк.
— Она права? — спросил он.
Ефрем долго молчал.
— Она не ошибается насчёт зависимости, — сказал он наконец. — Но ты не ошибаешься насчёт потребности. Обе правды существуют одновременно. Это и делает выбор невозможным.
Невозможный выбор. Артём лежал в темноте, и в голове крутилась одна мысль: зелье работает. Оно делает людей сильнее. Да, есть привыкание. Но есть и способы его контролировать — если объяснить людям, если ограничить дозировку, если...
Если.
---
Через три дня Артём нашёл Горша.
Не через Тамиру — через мелкого торговца из Портового квартала, у которого Тамира покупала мятные травы для вкусовых добавок. Артём запомнил имя: Тамира упоминала его при первой поставке. Торговец знал людей, которые знали людей. Нижний квартал был маленьким — все были связаны со всеми, только Тамирина сеть была не единственной.
Горш принял его в подвале «Горького котла».
Артём видел бойцовские ямы в кино — грязные подвалы, толпа, кровь. Реальность была одновременно лучше и хуже. Подвал был чистым — кирпичные стены, побеленные известью, свечи в нишах, песок на полу. В центре — круг, очерченный красной краской, метров пять в диаметре. Вокруг — скамьи в три ряда, сейчас пустые. В углу — стойка с бутылками и кружками. Пахло потом, пивом и чем-то кислым — может, уксус для обработки ран.
Горш сидел за столом у стены. Коренастый мужчина лет сорока пяти с перебитым носом, толстыми пальцами и спокойными глазами. Рядом стоял охранник — молодой, молчаливый, с ножом на поясе. Не бандит — именно бизнесмен, как и описывала Тамира. Стол был чистый, на нём лежали записи — ставки, расписание боёв, имена.
— Твоё зелье работает, — сказал Горш, не предлагая сесть. — Дрога хочет ещё. Второй тоже. Третий... — Он усмехнулся. — Третий хочет больше всех. Вчера пришёл ко мне и предложил работать бесплатно, если дам ещё дозу.
— Есть побочка, — сказал Артём. — Привыкание. После отмены — тремор, тяга к повторному приёму. Я обязан предупредить.
Горш посмотрел на него — не как на ребёнка, а как на человека, который говорит очевидное и думает, что открывает тайну.
— Это не побочка, — сказал он. — Это гарантия повторной покупки.
Артём промолчал.
— Сколько можешь варить в неделю? — спросил Горш.
— Десять-двенадцать пузырьков. Если будет сырьё — больше.
— Сырьё будет. — Горш положил на стол кожаный мешочек. Внутри — серебро. Четыре монеты. — Аванс. За первую партию. Доставка — через моих людей, не через хромую.
Не через Тамиру. Другой канал. Без её дозировочной дисциплины, без её контроля, без её инструкций. Артём понимал, что делает. Понимал, что это неправильно. Понимал, что Тамира узнает — и что это будет стоить доверия, может быть, партнёрства.
Но серебро лежало на столе. И зелье работало. И люди, которым оно было нужно, не могли ждать, пока он найдёт чистую версию, которой не существовало.
Он взял серебро.
— Первая партия — через три дня.
---
Артём варил зелье силы по ночам, когда Ефрем спал. Не из стыда — из практичности: днём он варил обезболивающее для Тамиры, ночью — зелье силы для Горша. Двойное производство. Двойная жизнь.
Ефрем, скорее всего, знал. Старик слышал, как скрипит перегонный куб в три часа ночи, чувствовал запах бычьей крови утром, замечал, что виталис расходуется быстрее, чем должен. Но не спрашивал. Может быть, решил, что Артём экспериментирует. Может — что не его дело. Может — что он уже сказал всё, что мог, и повторяться бессмысленно.