Алхимик чёрного рынка

— Ты его украла, — сказал Артём.

— Я его проверила. — Она помолчала. — Если бы ты продавал дерьмо, как все на этом рынке, — я бы ушла. Но это не дерьмо.

Она достала из-за пазухи второй пузырёк — тоже его, вытащенный из сумки. Артём не заметил. Два, не один. Он пересчитал — в сумке осталось десять. Она стянула два и выпила только один. Второй держала в руке, вертела между пальцами — длинными, ловкими, с обкусанными ногтями.

— Два пузырька. — Артём смотрел на её руки. — Я заметил только один.

— Если бы ты заметил оба — я бы не пришла обратно. — Она чуть наклонила голову. — Ты варишь хорошо. Считаешь — плохо. На рынке это смертельно.

— Верни, — сказал он.

Она не вернула. Подкинула пузырёк на ладони, поймала.

— Я верну тебе больше, чем украла. — Она кивнула в сторону рынка. — Ты час бродил по рынку и не продал ни одного. Я видела. Ты не знаешь, как это работает.

— А ты знаешь?

— Я выросла здесь. — Она привалилась к стене, и Артём заметил: левую ногу она по-прежнему не щадила. Зелье держало. — Меня зовут Тамира. Я знаю каждого нищего, каждого вора, каждого скупщика в Нижнем квартале. Знаю, кто болеет, кто платит, кто стукач Ордена. Знаю, где продавать, чтобы не попасться, и как назначить цену, чтобы купили.

— И чего ты хочешь?

— Долю.

Артём смотрел на неё. Двадцать пять лет, хромая нога, быстрые руки, быстрый ум. Воровка, которая не смогла больше воровать — хромота не позволяла — и искала другой способ выжить. Она не просила милостыню и не предлагала услуги. Она предлагала партнёрство. На равных.

— Какую долю?

— Половину.

— Это много.

— Это справедливо. Ты варишь — я продаю. Без меня ты будешь ходить по рынку до утра и вернёшься с полной сумкой. Без тебя у меня нет товара. Половина — для каждого.

Логика была безупречной. Артём знал: в его мире фармкомпании тратили больше на маркетинг и дистрибуцию, чем на разработку. Производство — тридцать процентов стоимости. Продажа — семьдесят. Тамира просила пятьдесят. Это была скидка.

— Покажи, — сказал он.

---

Тамира работала, как хирург.

Она взяла у него пять пузырьков и повела его обратно на рынок, но другой дорогой — через задворки, мимо прачечных и ночлежек. Не к толпе, не к прилавкам — к людям, которых Артём не видел. К тем, кто стоял в тени, сидел на корточках в подворотнях, лежал на тряпках у стен.

Первой была старуха с распухшими руками — узловатые пальцы, неспособные разогнуться. Артрит, или то, что здесь называлось иначе.

— Бабка Сойга, — шепнула Тамира. — Стирала на весь квартал, пока руки не отказали. Теперь живёт у дочери и мучается.

Тамира подошла, присела рядом, что-то сказала на ухо. Старуха посмотрела на пузырёк — с тем же недоверием, с каким на Артёма смотрели все. Тамира настояла. Старуха взяла, выпила. Через минуту — Артём видел — её пальцы дрогнули. Шевельнулись. Медленно, неловко, с хрустом, но — разогнулись.

Старуха смотрела на свои руки, как на чудо. Потом — на Тамиру. Потом полезла за пазуху и достала три медяка — грязных, мятых.

— Не надо, — сказала Тамира. — В этот раз — бесплатно. Но завтра — полмеди. Расскажи соседям.

Старуха кивнула. Три медяка исчезли обратно за пазуху.

— Бесплатно? — шепнул Артём, когда они отошли.

— Первая доза всегда бесплатно. — Тамира не обернулась. — Завтра она расскажет соседке. Соседка расскажет подруге. Через три дня у нас будет очередь. Это не благотворительность. Это вложение.

Артём открыл рот и закрыл. В его мире это называлось «бесплатный образец продукта». Pharma 101.

Вторым был подмастерье кузнеца — парень лет семнадцати с перевязанной рукой. Ожог, судя по повязке. Тамира заговорила с ним, он показал руку — кожа красная, вздувшаяся, мокрая. Зелье от ожогов у Артёма не было, но обезболивающее сняло бы воспаление и притупило боль. Тамира дала пузырёк. Парень выпил, через минуту перестал морщиться. Заплатил медяк — всё, что было.

— Полмеди, — сказала Тамира. — Сдачу — завтра.

Парень кивнул и ушёл, не оборачиваясь. Но уже двигался иначе — не как человек, который прячет боль, а как человек, у которого боли нет.

Третья — прачка из портового квартала, лет сорока, с лицом, постаревшим раньше времени. Она стояла у колодца, согнувшись вбок, и не могла набрать воды — поясница не давала наклониться. Спина. Артём видел это десятки раз в наркологических клиниках: хроническая боль в пояснице, от которой люди сходили с ума, подсаживались на опиаты, теряли работу, семью, всё. Здесь опиатов не было. Были аптечные зелья, которые не работали, и боль, которая никогда не уходила.

Тамира заговорила с ней — тихо, по-свойски, как с соседкой, а не как продавец с покупателем. Прачка не хотела. Тамира настояла — без нажима, просто протянула пузырёк и сказала: «Хуже не станет.» Прачка выпила. Помолчала. Медленно, осторожно, как будто не верила, выпрямилась. Руки, которые висели вдоль тела, поднялись к лицу — и прачка закрыла ими рот, потому что оттуда рвался звук, который был одновременно смехом и рыданием.

— Полмеди, — сказала Тамира мягко. — Если нет сейчас — завтра. Я найду.

Пять пузырьков ушли за два часа. Три — бесплатно (вложение), два — за медяки. Артём стоял у стены, смотрел, как Тамира работает, и чувствовал то, чего не чувствовал ни разу за шестнадцать лет в фармацевтике: связь между веществом и человеком. Не «пациент номер 47, группа плацебо, побочный эффект — тошнота» — а бабка Сойга, чьи пальцы разогнулись. Парень-кузнец, который перестал морщиться. Прачка, которая выпрямилась.

В его мире между ним и пациентом стояли клинические испытания, комитеты по этике, маркетинговые отделы, дистрибьюторские цепочки и юридические отказы от ответственности. Здесь — три шага. Пузырёк. Лицо.

Он достал оставшиеся пять пузырьков и отдал Тамире.

— Остальные — на твоё усмотрение.

Тамира посмотрела на него. Впервые — не оценивающе, не деловито. С чем-то похожим на уважение.

— Умный, — сказала она. — Делаешь то, что умеешь. Остальное — кому умеет.

Она ушла в переулки. Вернулась через полтора часа с пустыми руками и горстью медяков. Все пять проданы. Полмеди за штуку — втрое дешевле аптечного, которое не работало.

---

Они сидели на ступеньках у заброшенного склада, и Тамира считала выручку — горсть мелких монет. Из десяти розданных пузырьков три ушли бесплатно, семь — за полмеди каждый. Не богатство. Но Артём смотрел не на медяки.

Он смотрел на Тамиру. На то, как она пересчитывала монеты, перекладывая из ладони в ладонь — быстро, привычно, как человек, для которого деньги были не абстракцией, а единицей выживания. На хромую ногу, вытянутую вперёд — зелье ещё действовало. На тёмные глаза, в которых расчёт сочетался с чем-то, что Артём не сразу распознал. Не доброта — скорее, знание. Она знала этих людей. Знала бабку Сойгу, знала прачку, знала парня-кузнеца. Не по именам — по боли. Она жила среди них и видела, как они болеют, и не могла помочь, потому что аптечные зелья стоили дневной заработок и не работали.

Теперь могла. И это было не благотворительностью — это был бизнес. Лучший вид бизнеса: тот, где деньги и польза идут в одну сторону.

— Завтра, — сказала Тамира, пряча медяки за пазуху, — нужно больше. Десять — это ничего. Нужно тридцать. Пятьдесят.

— У нас ограниченный запас виталиса.