Алхимик чёрного рынка

Глава 4: Хромая удача

На следующий день они варили.

Ефрем доставал реагенты — осторожно, экономно, пересчитывая каждую щепотку «ивового цвета» и каждую каплю виталиса. У него был запас: не в том пузырьке, что показывал на уроке, а в других — несколько склянок, спрятанных в нише за стеллажом, замотанных в промасленную тряпку. Виталис, копившийся годами: склянка за склянкой, по капле, выменянный у бывших коллег и добытый самим из дубовой коры в полнолуние. Артём не спрашивал, зачем Ефрем их хранил. У изгнанного алхимика были свои причины.

Артём варил. Микронизация — перетирание «ивового цвета» пестиком до невидимого порошка, десять минут на порцию, руки ныли от монотонности. Субстрат — чистая вода, трижды перегнанная. Катализатор — щепотка медного порошка, каждый раз одинаковая, отмеренная кончиком ножа. Три капли виталиса — ни каплей больше. Помешивание по часовой стрелке, пока раствор не засветится. Остудить. Разлить. Закупорить.

Ефрем стоял рядом, следил за руками, иногда поправлял — наклон пипетки, угол помешивания, момент, когда убрать с огня. Не командовал — подсказывал. Как старый хирург, который ведёт руку интерна, не перехватывая скальпель. К вечеру на столе стояли двенадцать пузырьков — мутное стекло, притёртые пробки, внутри — золотисто-мерцающая жидкость, которая была в десять раз эффективнее всего, что продавалось в аптеках Тервина.

Артём выпил глоток из одного — контроль качества. Дерматит на ладонях исчез за секунды. Работает.

— Куда пойдёшь? — спросил Ефрем.

— Нижний город. Ночной рынок.

— Один?

— У меня нет никого, кроме тебя. А ты — известный Ордену.

Ефрем не спорил. Он знал, что прав: его лицо было в орденских списках. Любой дознаватель, любой осведомитель мог опознать старого изгнанника. Артём — другое дело: никто в Тервине не знал его в лицо. Пока.

— Не говори лишнего, — сказал Ефрем. — Не называй состав. Не объясняй, как работает. Покажи товар — и всё. Если кто спросит, откуда, — скажи, что от деревенского знахаря. И не продавай дознавателям. Их видно: серые плащи, ровная осанка, чистые руки. У людей, которые покупают зелья в Нижнем городе, руки не бывают чистыми.

Артём спрятал двенадцать пузырьков в холщовую сумку и перекинул через плечо.

---

Ночной рынок Нижнего города оказался не тем, что Артём себе представлял.

Он ожидал тесных прилавков и шёпота. Получил — хаос. Стихийное торжище занимало три переулка между портовыми складами и рекой: факелы в железных корзинах на стенах, запах жареного сала, гнилой рыбы и чего-то химического — кто-то где-то варил самогон, и запах этанола был единственным знакомым якорем. Люди — десятки, может, сотни — толкались, торговались, ругались. Продавали всё: еду, тряпьё, ножи, краденые безделушки, какие-то амулеты из кости, свечи. Никаких аптечных зелий — по крайней мере, на виду.

Артём влился в толпу и попытался понять логику. Кто продаёт, кто покупает, кто просто стоит. Через десять минут осознал: логики нет. Или есть, но он её не видит, потому что не знает кодов. Кто кивает кому, кто отводит глаза, кто стоит спиной к стене и наблюдает — всё это было языком, которого он не знал. Как формула с переменными, значения которых не прописаны.

Он подошёл к первому, кто показался подходящим: мужчина средних лет, худой, с тяжёлым кашлем, стоявший у стены и ждавший непонятно чего.

— Обезболивающее, — сказал Артём тихо. — Эффективнее аптечного. Дешевле.

Мужчина посмотрел на него. Потом — сквозь него. Развернулся и ушёл. Не сказал ни слова.

Вторая попытка — женщина с обветренным лицом, продававшая варёную репу с лотка. Артём достал пузырёк, показал.

— Обезболивающее. Лучше, чем в аптеке. Половина цены.

Женщина отшатнулась, как будто он показал ей крысу.

— Уйди, — прошипела она. — Ордена подсадка.

— Я не из Ордена.

— Все так говорят. Уйди.

Третья — старик с палкой, явно с больными суставами. Артём подошёл мягче:

— Я вижу, что болят ноги. У меня есть средство, которое...

Старик ударил его палкой по руке. Не сильно — предупреждающе. И захромал прочь.

Четвёртая попытка оказалась хуже. Артём подошёл к группе грузчиков, пивших что-то из общего котелка у костра. Начал говорить — и один из них встал, положил руку на нож у пояса и тихо сказал:

— Ещё слово — и я решу, что ты стукач. А стукачей у нас в реке находят.

Артём отступил. Молча. Быстро.

Он стоял посреди рынка с горящей кистью — палка старика оставила красную полосу — и двенадцатью пузырьками в сумке, из которых не продал ни одного. Прошёл час. В аптеке Ордена за этот час он продал бы всё — но он был не в аптеке, а на дне, где ему не доверяли, не верили и не хотели верить. Он был чужаком. Чужаки на ночном рынке Нижнего города — это либо Орден, либо грабители. И то, и другое — повод уйти.

Профессиональная деформация мешала. Артём привык к рациональным людям: ты показываешь данные, собеседник их оценивает, принимает решение. Здесь данные не работали. Здесь работало доверие, которого у него не было, и репутация, которой не существовало.

Он сел на каменную ступеньку у стены и попытался думать. Очки запотели — от факельного дыма и от влажного воздуха с реки. Он протёр их полой рубахи.

В этот момент кто-то залез к нему в сумку.

Он почувствовал не рукой — сумка качнулась, чуть потяжелев с одной стороны и полегчав с другой. Обернулся — слишком поздно. Мелькнула тень: невысокая фигура, тёмный платок на голове, быстрые движения. Через секунду фигура уже была в переулке.

Артём вскочил, проверил сумку. Одиннадцать пузырьков. Одного не хватало.

Он бросился в переулок. Тёмный, узкий, пахнущий мочой и мокрым камнем. Стены домов сходились так близко, что можно было коснуться обеих, раскинув руки. Факельный свет не доставал сюда — только отблески, рыжие и дрожащие, на мокрых булыжниках.

Фигура — впереди, метрах в двадцати. Он побежал. Фигура не бежала — шла быстро, но неровно. Хромала. Левая нога ступала с задержкой, как будто каждый шаг стоил усилия. Артём бегал плохо — шестнадцать лет за лабораторным столом не делают спринтера, — но хромающего человека догнать мог.

Она свернула раз, другой. Знала переулки — каждый поворот, каждый проём. Артём терял её на секунду и находил снова по звуку — неровные шаги на камне, один тяжелее другого.

Нагнал у тупика — стена, запертая дверь, грязная лужа. Фигура обернулась, и он увидел лицо.

Молодая женщина — лет двадцати пяти, может, моложе, но усталость добавляла. Худая, жилистая, с тёмными глазами и острыми скулами. Платок съехал, открыв коротко стриженные волосы. В правой руке — его пузырёк. Пробка была уже вынута. Пузырёк — пуст.

Она выпила.

Артём остановился. Смотрел на неё. Она смотрела на него — настороженно, как зверь, который ещё не решил, бежать или кусать. Потом её лицо изменилось. Медленно, как будто кто-то поворачивал ручку громкости. Напряжение в скулах ушло. Плечи, подтянутые к ушам, опустились. Она перенесла вес на левую ногу — ту, хромую, — и не поморщилась.

— Что это? — спросила она. Голос был низкий, хрипловатый.

— Обезболивающее.

— Это не обезболивающее. Обезболивающее из аптеки я пила. Оно не работает. Это — работает.

Она стояла на обеих ногах ровно, впервые — Артём был уверен — за долгое время. Левая нога не подворачивалась, не дрожала. Зелье работало: салициловая кислота, микронизированная до молекулярного уровня, с полной биодоступностью и тремя каплями виталиса.