Страница 7 из 225
Глава 5
Уха
— Алёша, сегодня нам бог послал славный ужин! — Николай Павлович весело зашел в мезонин, буквально светясь от радости. — На обратном пути Степана встретил, гляжу — стоит верзила, двух карасей в руках держит и по сторонам озирается.
Степан был ровесником Алексея, из семьи Яковлевых. Из-за высокого роста его все так и звали — Степан-верзила, и прозвище это со временем почти заменило имя. Парень он был бесхитростный и верный, с Алексеем они с детства по заулочкам бегали. Именно Степан на себе приволок друга домой, когда того змея в поле ужалила — кабы не он, лежать бы Алексею уже на погосте.
— Говорит, не нашел тебя дома и пошел в город искать, — Николай Павлович принялся умело чистить рыбу прямо в тазу, привычно вскрывая брюшко и удаляя желчь. — Пока меня дождался, все ноги сбил. Я ему рассказал, что с тобой приключилось. Обрадовался Степан, что ты живой, и рыбу мне всучил — мол, пусть Лёшка сил набирается.
Этим нехитрым кулинарным премудростям Николай Павлович выучился за последний год, пока жена в хвори лежала. Раньше-то он и печь разжечь не умел, не то что карасей потрошить.
— А что же он сам не зашел? — Алексей, немного окрепший за день, уже сидел у окна.
— Это ведь подворье Морозовых, тут порядки строгие, — вполголоса ответил отец. — Это не в нашей старой мельнице, где входи кто хочешь. Родня здесь многочисленная, пойдет еще шепот да пересуды, ежели простой мужик к нам шастать начнет.
Алексей помолчал, глядя на то, как отец хлопочет у печурки, а потом тихо спросил: — Может… завтра домой вернемся? На мельницу?
— Домой? — Николай Павлович затряс головой, напустив на себя беспечный вид. — Да я там за год так насиделся, что и дня больше не выдержу. Здесь хоть люди живые.
Сказав это, он отвернулся, чтобы сын не видел, как у него покраснели и увлажнились глаза. Но и Алексей на своей постели почувствовал, как к горлу подкатил ком, а в носу предательски защипало.
Они замолчали. В маленькой светёлке слышалось только потрескивание дров. Николай Павлович опустил рыбу в котелок. Закончив дела, он устало опустился на стул и привычно кинул в рот сухарь, запив его водой. Почувствовав тяжесть в воздухе, он попытался разрядить обстановку:— Вот разбогатею, буду сразу по десять штук хлебных корок жевать!
— Смотри, батюшка, не подавись, — невольно улыбнулся Алексей.
Николай Павлович рассмеялся и участливо спросил: — Ну а та баба снизу… не заходила, не докучала тебе?
— Нет, — Алексей соврал, даже не моргнув глазом.
Отец кивнул и вдруг заметил на столе фаянсовую миску и лекарства. — Это чьё же? Кто проведывал?
— Глафира, помощница барышни Екатерины Ивановны. Говорит, подарок от лекаря для нашего укрепления.
Николай Павлович заметно встревожился: — Да как же так… Негоже это, Лёша, зачем ты взял?
— Я с кровати встать не мог, батюшка, как тут не взять? — Алексей указал на остывшие щи. — Вот, ждал тебя, не притронулся. Сами решайте, как быть.
— Беда… — отец в замешательстве потер лоб. — Вчера нам за лекарства платить не дали, это уж и так милость великая. А теперь еще и это. Как долги-то отдавать? Нечем ведь.
— Постепенно отдадим, — Алексей показал зубы в усмешке. — Не вы отдадите — так я, не я — так внуки ваши.
— Ну, это ты загнул, — буркнул Николай Павлович, но подарок всё же принял.
Когда уха поспела, отец притащил котелок прямо к кровати, обжигая пальцы и дуя на них. Подложил сыну под спину одеяло, помог сесть.— Ешь, пока горячее. Карась хоть и мал, а для крови полезен.
— И вы со мной, батюшка.
— Нет, нет, — замахал руками Николай Павлович. — Я в городе перекусил, сыт по горло. Ты ешь, а я потом бульона выпью.
Алексей не стал уличать его во лжи, лишь кивнул на горшочек со щами: — Жара на дворе, до завтра прокиснут. Жалко будет добро переводить.
— Ладно, помаленьку всё одолеем, — ласково сказал отец. — Ешь больше, скорее на ноги встанешь.
Сказав это, он перелил щи из горшка в общую посуду и поставил на угли греться. Сам съел одну рыбку, выпил кружку ухи и похлопал себя по животу:— Ну, я всё!
— Еще немного съешьте, — Алексей налил ему полную миску куриного бульона. — Ешьте, батюшка, а то мне за вас тревожно.
Он отчетливо слышал, как у отца в животе урчит от голода. С самого утра тот съел лишь миску пустой каши, оставив сыну самое густое.
— Да уж, — Николай Павлович наконец сдался и пригубил щи. — И курица, и караси… Прямо пир горой. Живем по-царски.
Алексей грустно усмехнулся: — Неизвестно, что завтра есть будем, так хоть сегодня попируем.
— Не каркай, — Николай Павлович заметно оживился. — Я уже придумал, как нам на ноги встать. Завтра еще курицу тебе куплю.
— И чем же вы заняться решили? — с интересом спросил Алексей.
— Писать буду, — ответил отец, прихлебывая бульон. — Сегодня присмотрел место у собора. Там люди грамотные нужны: письма писать, прошения составлять, вывески малевать. В день копеек по тридцать-сорок набежит — вот тебе и рубля полтора в месяц выйдет. Да еще хлебное довольствие от университета, как коллежскому регистратору положено. На двоих за глаза хватит, еще и на книжки тебе останется.
— А почему бы вам в учителя не пойти? — спросил Алексей. — Там доход вернее будет.
— Эх, Лёша, не всё так просто, — вздохнул Николай Павлович. — Я хоть и кандидат, а в гимназию меня не возьмут. А частным учителем идти — гроши платить будут, да еще и казенный паек отберут, ежели в штате числиться не буду.
По порядкам тем, стоило дворянину заняться «службой» в частных руках, он терял право на государственное пособие. А в их губернии на пособие можно было купить пару мешков муки, что для разорившегося чиновника было спасением. Уличное же писарство считалось «временным промыслом по нужде» и пайка не лишало.
Конечно, был еще один путь — пойти в «секретари» (своего рода стряпчие или советники) к какому-нибудь богатому помещику или заводчику. Люди с таким образованием, как у Николая Павловича, ценились высоко и могли получать до ста рублей в год. Но такая служба требовала отъезда из города.
Ради того, чтобы Алексей мог оправиться от болезни и продолжить учение в городе, Николай Павлович решил пойти на самое унизительное для дворянина дело — торговать своим пером на рыночной площади.