Страница 8 из 225
Глава 6
Фамильный таз
Сказано — сделано. На следующий день Николай Павлович вернулся на их старую речную мельницу, забрал письменные принадлежности, прихватил хромой складной стол и с воодушевлением отправился на Соборную площадь открывать свою «лавку».
Всё-таки он был дипломированным кандидатом, и любой человек — грамотный он или нет — видел, что его почерк и слог куда изящнее, чем у тех шарлатанов, что промышляют на площади ради куска хлеба. К тому же Николай Павлович не жадничал: писал и за полтину, и за гривенник, а если у просителя совсем не было денег, принимал плату продуктами или мясом. Неудивительно, что народ повалил к нему толпой.
После первого же дня дело пошло в гору. Каждое утро он приносил домой больше тридцати копеек, и за несколько дней буквально «переманил» всех клиентов у местных писарей.
От такого внезапного богатства у Николая Павловича закружилась голова. Он даже позволил себе купить жирную курицу, чтобы окончательно поставить Алексея на ноги.
Однако Алексей, прихлебывая ароматный бульон, радости отца не разделял. Он обеспокоенно спросил:— Батюшка, а как дела у ваших «коллег» по площади?
— Да почем мне знать? — Николай Павлович, отбросив светские манеры, с аппетитом обгладывал куриное крылышко. — Знаю только, что ко мне народу всё больше идет. Готовы до завтра ждать, лишь бы я им бумагу составил. — Он самодовольно усмехнулся: — Видел бы ты, Алёша, их рожи… Тьфу! Кажется, они меня живьем съесть готовы.
Алексей нахмурился и тихо произнес: — Во всем надо меру знать, батюшка. Вы у них кусок хлеба изо рта вынули, не ровен час — затаят обиду.
— Полно тебе, — Николай Павлович схватил масляной рукой чарку и осушил её одним глотком. — Мы не воруем, не грабим. Я честным трудом и талантом на жизнь зарабатываю. А что к ним не идут — так то от скудоумия и лени. Пусть грамоте учатся, а не на меня косятся.
— Вы судите как честный человек, — Алексей покачал годовой. — Но в этом мире опаснее всего не открытый враг, а подлый мелкий людишка. К нему нужно быть готовым.
— Готовым? Смех! — Николай Павлович налил себе еще чарку. — Мне что, им поклоны бить за то, что я лучше их пишу?
— Вовсе нет, — ответил Алексей. — Нужно просто смотреть в оба, чтобы они какую пакость не подстроили.
Но Николай Павлович, опьяненный успехом, и слушать не хотел предостережений сына. Он махнул рукой, прерывая разговор: — Не забивай себе голову. Мне пятый десяток идет, неужто меня тринадцатилетний недоросль учить будет?
Алексею пришлось замолчать.
В последующие дни Алексей мирно поправлялся дома. Николай Павлович исправно приносил рыбу и мясо. Забегала и Глафира: приносила снадобья, подолгу болтала и всё просила Алексея рассказать какую-нибудь забавную историю или загадку, чтобы потом пересказать своей барышне.
Та дородная баба, что жила этажом ниже, притихла. В покое и на хороших харчах Алексей быстро шел на поправку. Дней через семь он уже мог, опираясь на стену, выходить из комнаты. Казалось, еще неделя — и он снова будет полон сил.
Первым делом Алексей вышел на галерею, чтобы осмотреть подворье Морозовых, где он провел последние дни. Его светёлка находилась в северном крыле, самом высоком в этом огромном усадебном комплексе. Отсюда весь двор был как на ладони.
Подворье было выстроено по всем канонам русской архитектуры: фасад обращен на юг, пять рядов строений, строгая симметрия. Вдали у главных ворот высились два знаменитых пятисаженных флагштока. Между ними проходила центральная ось всей усадьбы. Здания располагались стройными рядами: главный дом в центре, по бокам флигели, переходы и галереи.
Всё это напоминало Алексею классическую планировку, но с южной спецификой: здания стояли тесно, дворики были маленькими. Вероятно, земля в этих краях была слишком дорогой, и пространство экономили как могли. Зато в высоту не скупились: за двухэтажным парадным домом высились трех- и пятиэтажные жилые корпуса флигелей.
От третьего до пятого ряда, где жил Алексей, всё было изрезано витиеватыми галереями, разделявшими двор на шесть уютных садиков. Белые стены зданий, украшенные лепниной, утопали в зелени и цветах, что делало даже летний зной вполне терпимым.
Алексей любовался видом, пока тишину не прорезал знакомый визг: — Ах ты, щенячья морда! Так ты не чахоточный? Что ж ты до сих пор на тот свет не отправился?
Алексей глянул вниз. Там, как ни в чем не бывало, «красовалась» та самая баба. Втиснутая в тесное платье, она уплетала ломоть арбуза, сплевывая семечки прямо под ноги, и сверлила его яростным взглядом.
— Любезная, — отозвался сверху Алексей, — я еще тогда сказал: «Я не болен». Это вы с мужем своим слушать не захотели.
— Что⁈ Язык прорезался? — Баба, не ожидавшая отпора, тут же загорелась желанием поскандалить. — Ишь, кобелёк, с девкой аптекарской хвостом крутит, а теперь еще и хамить вздумал!
Алексей не стал ввязываться в перепалку. Он просто развернулся и ушел в комнату. Спорить с такими — значит опускаться на их уровень, что для него было хуже любого оскорбления.
Женщина же решила, что «щенок» испугался. Торжествуя, она, покачивая необъятными бедрами, стала карабкаться по лестнице, намереваясь окончательно свести счеты за прошлый испуг.
Задыхаясь от натуги, она добралась до мезонина и с силой толкнула приоткрытую дверь.
Раздался всплеск. Поток жидкости с весьма резким и характерным запахом обрушился ей прямо на голову. Следом на плечо прилетел медный таз и с грохотом покатился по полу.
Баба замерла. Ломоть арбуза выпал из её рук. Она стояла посреди комнаты, не в силах осознать произошедшее.
Алексей, едва сдерживая смех, произнес: — Ах, сударыня, вы же разбили наш фамильный таз! Придется вам за него заплатить.
Только тут она пришла в себя. Почувствовав едкую вонь, она побагровела от ярости и прошипела:— Ну, погоди у меня, малец…
Она круто развернулась и бросилась вниз. Месть местью, но липкая нечистота на теле требовала немедленной бани.