Страница 5 из 225
Глава 3
Глафира
Николай Павлович, наскоро перекусив, первым делом прибрал утварь, а затем выудил из под кровати старый медный таз. — Коли нужда прижмет не стесняйся, сюда сходи, — напутствовал он сына. — А я пойду, по округе поброжу и разузнаю что да как.
С этими словами он поспешно закрыл дверь и почти бегом спустился по лестнице, будто спасался от погони.
С его уходом в мезонине воцарилась тишина, сквозь которую постепенно начал пробиваться гул уездного городка.
Приподнявшись к приоткрытому окну, Алексей увидел пронзительно синее небо и белоснежные чистые облака. Привыкший к запаху бензина и вечному шуму мегаполиса, он на мгновение замер завороженный этой чистотой, а затем стал прислушиваться. До него долетал плеск весел на реке, ленивая перебранка мужиков на торгу и звонкий заливистый смех детворы.
Сон не шел. Алексей попытался сесть, чтобы получше разглядеть улицу, но тело налитое свинцом не слушалось. Он рухнул обратно на тюфяк, покрывшись испариной от резкой боли.
Упрямства ему было не занимать. Он пробовал снова и снова, пока не выбился из сил окончательно. Теперь он лежал тяжело дыша, а пот катился по лицу градом.
В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге снова возникла та самая дородная мегера, а за её спиной маячил тощий мужичонка, тащивший тяжеленный кованый сундук.
Заметив, что Николая Павловича нет, баба по хозяйски ввалилась в комнату и плюхнулась на лавку, даже не взглянув на больного. — Ставь в угол, — ткнула она пальцем в сторону окна. — А это тряпье сдвинь.
Мужик, увидев бледного Алексея, замялся: — Слышь, мать. Мальцу худо совсем. Может, не станем шуметь?
— Перебьется! — огрызнулась баба, окинув Алексея презрительным взглядом. — В доме и так повернуться негде, куда мне добро свое прикажешь девать? На голову себе надень!
— Так в подпол бы — робко вставил мужик.
— Какой еще подпол! — взвилась мегера. — Там сырость такая, что всё плесенью пойдет. Ты мне новое платье купишь, коли это сгниет? Да на твои гроши только саван заказать можно! Тьфу за копейку удавишься, никчемный ты человек. И за что мне доля такая восемнадцать лет с тобой маяться? Другая бы давно с исправником укатила, а я всё честь берегу!
Алексей слушал эту перепалку и про себя усмехнулся: «Да уж, если кто с тобой и укатит, так только слепой от безысходности».
Мужик, окончательно раздавленный бранью, пристроил сундук в углу. — Я за остальным пойду, — буркнул он и поспешил скрыться.
Баба смачно плюнула ему вслед и уже приготовилась обрушить свой гнев на Алексея. Но тот вдруг зашелся в надсадном, лающем кашле. Лицо его то бледнело, то наливалось багровым цветом.
— Ты чего это? — подозрительно спросила баба, невольно отодвигаясь. — Хворь какая?
Алексей, с трудом переводя дыхание, прохрипел: — Чахотка.
И снова закашлялся, да так натурально, что баба в миг побледнела. — Чего⁈ Ча… чахотка⁈ — взвизгнула она, подскочив как ошпаренная.
Не помня себя от ужаса, она бросилась к выходу. В дверях она сшибла мужика, который как раз поднимался с очередным тюком. Раздался грохот, треск ломающегося дерева и оба они сплетясь в один кричащий клубок, покатились вниз по крутой лестнице.
Снизу донесся глухой удар и истошный вопль: — Убивец! Хоть бы подхватил бабу то!
— Да как же тебя подхватить — донеслось в ответ виноватое сопение.
Через минуту мужик, весь в пыли и ссадинах снова заглянул в комнату. Не глядя на Алексея он схватил сундук и потащил его прочь с такой скоростью, будто за ним гнались черти.
— Вообще-то — прохрипел Алексей ему вдогонку — я хотел сказать чахоткой и не пахнет, просто пыль у вас тут.
Но мужика и след простыл.
«С такими дураками и воевать не скучно», — подумал Алексей и довольный собой забылся чутким сном.
Разбудил его не шум, а странное ощущение чьего то присутствия. Он открыл глаза и раздраженно бросил не глядя: — Опять вы? Сказал же — чахотка у меня!
Но вместо грубой брани он услышал серебристый рассыпчатый смех. Алексей присмотрелся. У двери прикрывая рот ладошкой, стояла девчушка лет тринадцати-четырнадцати. Светлоглазая в аккуратном нежно-голубом сарафане. В руках она держала берестяной туесок.
Алексей, повидавший на своем веку немало моделей в дорогих платьях, сразу понял: такие вот миловидные особы бывают куда опаснее любого чиновника.
Девчонка заметив его пристальный взгляд, нахмурилась и уже открыла было рот, чтобы осадить наглеца, но Алексей вовремя принял самый смиренный и болезненный вид. Заготовленная колкость застряла у неё в горле и она лишь фыркнула, проходя к столу. — На — бросила она, выставляя туесок.
— У меня имя есть — не удержался от подколки Алексей.
— Ишь ты! — девчонка смерила его взглядом, но заметив, что парень то собой весьма недурен, сменила гнев на милость. — Ты стало быть сын господина Морозова?
— Так точно. А вы чьих будете?
— А я — она лукаво прищурилась — а я тебе не скажу.
— Ну и ладно — улыбнулся Алексей. — Не больно-то и хотелось.
Девчонка надула губки: — Ну ты хоть бы второй раз спросил для приличия. Сразу бы и узнал.
— Хорошо. Как величать то вас, сударыня?
— Так бы и сразу. Глафирой меня зовут, из семьи лекаря Иванова.
«Глафира, имя подходящее», — подумал Алексей и серьезно спросил: — Так вы от барышни Екатерины, дочки аптекаря?
— От неё самой! — гордо вскинула подбородок девчонка. — Я при ней в самых приближенных состою, всё доверие мне.
— Простите покорно — Алексей попытался приподняться, но охнул и бессильно откинулся назад. — Видите в каком я состоянии. Не сочтите за неучтивость, что не встаю перед гостьей.
Глафира так и застыла с открытым ртом. — Да ты прямо на глазах меняешься! То дерзишь, то как барин изъясняешься.
— Батюшка сказывал — торжественно произнес Алексей, — что если бы не милость вашей барышни, я бы сейчас уже с ангелами беседовал. За такое спасение я перед вами в вечном долгу и к любому человеку от Екатерины свет-Ивановны буду относиться с величайшим почтением.
Эти речи окончательно растопили сердце Глафиры. Она решила, что этот Алексей молодой человек в высшей степени благородный и воспитанный.
Она ловко открыла туесок и достала глиняный горшочек. Как только она сняла крышку, по комнате разлился такой одуряющий аромат наваристых щей с томленым мясом, что у Алексея в животе не просто заурчало, а там начался настоящий бунт.