Страница 116 из 225
Увидев, в какое запустение пришло его родовое гнездо, Николай Павлович не выдержал. Глаза его покраснели, ноги подкосились, и он повалился на колени прямо в вековую пыль. Слезы градом покатились из его глаз, оставляя темные дорожки на грязном полу. Сперва он лишь тихо и горько всхлипывал, но вскоре тоска захлестнула его, и старик зарыдал в голос, сотрясаясь всем телом: — Батюшка мой, матушка любезная!.. Сын ваш непутевый, негодный… до чего дом наш довел, до какого разорения… Истинный грешник перед вами!..
В этом плаче было столько непритворной, искупительной боли, что у молодых людей сжались сердца.
Заметив, что отец от надрывного крика зашелся тяжелым кашлем, Алексей с Николаем поспешили к нему, бережно подхватили под руки и вывели на свежий воздух, усадив на уцелевшее крыльцо. Алексей принялся ласково его успокаивать: — Ну полно вам, батюшка, не убивайтесь так. Вы ведь усадьбу эту заложили не корысти ради, а чтобы матушке лекарство справить — то была нужда крайняя, Господь свидетель. Ныне же дом наш снова к нам воротился. Вот приберем здесь всё, вычистим — покойные дедушка с бабушкой на небесах только порадуются.
Николай Павлович поднял на сына заплаканное лицо, утер кулаком щеки и встрепенулся: — Твоя правда, Алеша! Твоя правда, сынок! Надо немедля за дело приниматься, дочиста всё выскоблить, чтобы дедушка с бабушкой нынешний Новый год уже в своих родных стенах встречали!
Алексей про себя аж холодным потом облился от такого рвения и попытался воззвать к рассудку: — Да помилуйте, батюшка, праздники же на носу! Где мы сейчас, в канун Рождества, трезвых поденщиков сыщем? Давайте уж лучше после Крещения я найму артель, они враз всё в порядок приведут…
— И слушать не желаю! — отрезал старик. В некоторых вещах Николай Павлович бывал упрям как добрый десяток мулов. Он решительно тряхнул головой: — Раз дом обратно выкупили, негоже дедушке с бабушкой еще целый год на чужбине томиться!
Алексей со вздохом уступил и повернулся к Николаю: — Делать нечего, брат. Пойди разузнай в посаде — может, за два рубля серебром в день кто согласится лопатой да тряпкой помахать?
— Опять не дело говоришь! — снова вмешался Николай Павлович. — Из-за нашего с тобой нечестия дом в прах обратился, нам самим этот грех перед предками и замаливать. Своими руками трудиться станем!
«Я-то в чем согрешить успел?» — мысленно возопил Алексей к небесам от такой несправедливости, но вслух перечить отцу не осмелился.
— Коль без белоручек моих обойтись желаешь — так я и один справлюсь! — Николай Павлович окончательно вошел в роль грозного главы семейства, поднялся на ноги и принялся засучивать рукава.
— Что вы, батюшка, я сам всё сделаю, — поспешил заверить его Алексей. Парень он был почтительный и добрый, и меньше всего хотел, чтобы отец в праздничные дни на него обиду затаил.
— Дядюшка, позвольте и мне подсобить! — выказал истинное товарищеское благородство Николай.
— Премного благодарен, Коля, но не стоит. Это наше семейное покаяние, — строго ответил Николай Павлович, но тут же добавил: — Ты нам лучше водицы из колодца наноси, а уж мы тут сами шуровать станем.
«Называется — отказался от помощи», — мысленно усмехнулся Николай.
Сказано — сделано. Николай поспешил со двора к саням Еремея, дабы скакать обратно за ведрами, бочками да метлами. Алексей же вместе с отцом, согнувшись в три погибели, принялся вручную дергать сухую траву во дворе.
Прошел час, а дело едва сдвинулось с места. Алексей разогнул затекшую спину, поглядел на бескрайнее море бурьяна и предложил: — Батюшка, тут этой травы столько, что мы до второго пришествия ковыряться будем. Может, ну её? Давайте пустим пал, да выжжем весь двор к чертям?
— Ни в коем разе! — Николай Павлович утер пот со лба окровавленной ладонью. — Тут благоговение нужно! Истинное усердие!
Прошло еще четверть часа. Поглядев на свои стертые до крови пальцы и на всё так же густо заросший двор, Николай Павлович тяжело вздохнул, бросил пучок сухой полыни на землю и хмуро молвил: — Ладно… Неси огниво. Поджигай.
Хоть в деле очищения двора методы и переменились, Николай Павлович по-прежнему твердо стоял на своем и чужих людей в дом не пустил. В итоге два книжных червя, не привыкших к тяжелому труду, до самого вечера махали метлами да тряпками, и к исходу дня сумели привести в божеский вид лишь парадную залу да две небольшие спаленки.
Когда время перевалило за полдень тридцатого декабря, Алексей окончательно выбился из сил. Посмотрев на уставшего, осунувшегося отца, он с сомнением спросил: — Батюшка, а не сочтут ли покойные дедушка с бабушкой за дерзость, если мы их в такой полупустой дом пригласим? Не будет ли это грехом?
Николай Павлович, у которого от непривычной работы давно ломило поясницу и гудели колени, лишь напустил на себя строгий вид: — Ишь, разворчался, балабол!
С этими словами он обессиленно опустился в кресло и вяло махнул рукой: — Ступай, сынок, умойся первый. Я сам уже и пальцем пошевелить не могу.
— Тогда отдыхайте пока, батюшка.
Алексей развел огонь в чугунной печке, которую им заботливо доставил Еремей, поставил согреваться большой медный чайник и ушел к себе смывать вековую пыль.
Вымывшись дочиста и облачившись во всё новое — в светло-голубой шелковый сюртук и пахнущую обновкой суконную поддевку, — он вышел в залу в самом добром расположении духа. На дворе уже сгущались сумерки. Из-за забора то и дело доносились веселые хлопки шутих и треск петард, а в морозном воздухе разлился острый запах порохового дыма. На сердце у юноши впервые за долгое время потеплело — пришло настоящее праздничное настроение.
Он помог отцу подняться с кресла, проводил его умыться и переодеться. Когда Николай Павлович вышел к нему в праздничном платье, на улице окончательно стемнело, а канонада новогодних выстрелов за окном слилась в один сплошной гул.
Вдруг в тишине комнаты раздалось громкое и дружное «уррр» — у обоих под ложечкой засосало так, что хоть караул кричи. За работой они совсем позабыли, что с самого утра маковой росинки во рту не было. Отец с сыном растерянно переглянулись, осмотрев голые углы. Алексей сглотнул слюну и развел руками: — Батюшка, да у нас ведь в закромах ни зернышка, ни корочки хлеба. Как же мы без праздничного ужина-то?
Николай Павлович, однако, ничуть не смутился. Он заговорщицки подмигнул сыну и похлопал его по плечу: — А ну-ка, сынок, раскинь своими учеными мозгами, придумай что-нибудь!