Страница 117 из 225
Алексей округлил глаза и с досадой воскликнул: — Да помилуйте! Вы — отец, я — сын, это вам положено о пропитании семейства заботиться!
— Ну нет, у кого голова лучше варит, тот пускай и выход ищет, — Николай Павлович лукаво улыбнулся, выказав самое безмятежное плутовство. — Полно тебе комедию ломать, Алеша. Неужто я своего сына не знаю? Разве ты мог про это позабыть?
Алексей оторопел, а затем на его лице появилась виноватая улыбка: — Эх, батюшка… Вижу я, что из нас двоих настоящий хитрец — это вы… Ваша правда, я еще днем попросил дядю Еремея собрать нам корзину с провизией. Должно быть, уже на подходе.
И точно: не успел он договорить, как в ворота постучали, и во двор вошли Еремей с сыном своим, великаном Степаном, неся на коромыслах тяжелые кули. Алексей поспешил им навстречу: — Дядя Еремей! Ну зачем вы сами-то по морозу пошли? Послали бы одного Степана, мы бы подсобили.
Старик добродушно рассмеялся: — Что ты, Алеша! В канун праздника надобно вдвоем ходить — пара к паре, на счастье и для доброго прихода в новом году.
Алексей со Степаном живо притащили из горницы большой круглый стол и принялись расставлять угощения. Соседская щедрость превзошла все ожидания: на столе вмиг уместилось добрых два десятка тарелок! Тут были и запеченный гусь, и сочная буженина, и заливное из стерляди, и новогодние сдобные калачи с пирогами. А увенчал всё это великолепие бочонок старого выдержанного меда — Еремей специально откупорил тот самый, что заложил в погреб еще в день рождения Степана. Новогодний стол должен ломиться от яств, а уж про умеренность в такую ночь никто и не помышлял.
Мужчины присели к столу, дружно опрокинули по паре чарок за здоровье и процветание, после чего Еремей с сыном поспешили откланяться — дома их ждала хозяйка и семейное застолье.
Проводив дорогих гостей до ворот и заперев тяжелый засов, Морозовы вернулись в дом. В просторной, еще гулкой зале их осталось всего двое. Каждое сказанное слово отзывалось легким эхом в пустых углах. Малочисленный был их род, сиротливый…
Почтив память предков и совершив положенный поклон перед домашним алтарем, Николай Павлович вернулся к столу. Пригубив еще чарку ароматного меда, он ласково посмотрел на сидящего напротив сына и со вздохом произнес: — Ну, Алеша… В наступающем году тебе ведь шестнадцатый годок пойдет. Пора бы мне уже к свахе сходить, присмотреть тебе добрую невесту из приличного дома, да о женитьбе потолковать.
— Куда спешить-то, батюшка? — благодушно отозвался Алексей, уплетая сочного речного окуня. Никто у него куски не перехватывал, никто над ухом не шумел — благодать, да и только!
— Как это «куда»? — Николай Павлович строго насупил брови. — Наш род уже три поколения как на одном волоске держится — по одному сыну в колене! Нам надобно, чтобы в доме детский смех был… то бишь, детский смех не умолкал, чтобы внуков было полон двор! Нельзя такое дело откладывать.
— Батюшка, — Алексей отложил приборы, сделал глоток горячего чая и принялся загибать пальцы: — Вы сами посчитайте. Весной, в феврале — уездный экзамен; в апреле — губернский; в июне — окончательный, на звание гимназиста. Ежели всё пройдет удачно, в декабре нас ждет строгая министерская аттестация. А еще через год, в мае — новые испытания, и коли выдержу — в августе опять экзамены на высшую ступень…
Алексей загибал палец за пальцем, но этот ученый подсчет лишь сильнее раззадорил его родителя. Николай Павлович хмуро хмыкнул и перебил: — Ты мне зубы не заговаривай! Хочешь сказать, коли всё пойдет как по маслу, так тебе еще через три года на столичные экзамены ехать?
Алексей шутливо втянул голову в плечи: — Воля ваша, батюшка, но я лишь о том мыслю, что сперва не худо бы чин кандидатский получить, а уж потом и семейным гнездом обзаводиться.
Николай Павлович лишь головой покачал: — А ну как ты к тридцати годам этот чин выслужишь? Мне что, до седых волос внуков ждать, так и не сподобившись понянчить?
Юноша горько усмехнулся: — Ну, я чай, не до такой степени безнадежен, чтобы пять раз проваливаться… Тут он осекся, вспомнив «славные подвиги» самого Николая Павловича на экзаменационном поприще, и, поняв, что сболтнул лишнего, поспешно исправился: — Ну, то есть, конечно, и с шестого раза преуспеть — тоже великая честь.
— То-то и оно! Экзамен — дело такое, тут фортуна нужна: коли повезет, так с первого захода проскочишь, а нет — так и за век не высидишь, — вздохнул Николай Павлович. — Погляди хоть на Семена Васильича! Какого ума человек, истинный пиит, а губернский барьер так и не одолел. Твои познания, конечно, добры, но до его таланта тебе еще расти и расти.
— Куда уж мне, мне до него как до луны, — шутливо отмахнулся Алексей, переводя взгляд на стол. — Ох, батюшка, кажись, мне косточка рыбья в горло попала…
— Ты мне разговор не уводи! — прикрикнул на него Николай Павлович, грозя пальцем. — О невестином подборе у тебя голова болеть не должна. Я сам свата найду, обо всем слажу, а твое дело — в книги смотреть да науки превзойти.
Алексей аж подпрыгнул на стуле: — Помилуйте, батюшка! Так кто же женится-то в конце концов — вы или я?
— Молчать, негодник! — Николай Павлович шутя стукнул его черенком ложки по лбу. — Женитьба — дело родительское, святое. Твоего, сорванца, ума тут не требуется: приведут к алтарю, перекрестят, «согласен» вымолвишь — вот и вся твоя забота!
Алексей лишь крякнул про себя. Он и не ожидал, что в этом вопросе родитель проявит такое гранитное упрямство. Спорить было бесполезно, и юноша уткнулся в свою тарелку, помалкивая.
Николай Павлович, который обычно во всем слушался дельных советов сына, завидев его притихшим, смягчился сердцем. Он поглядел на Алексея с отеческой нежностью и вздохнул: — Алеша, сынок… Я ведь только в этом деле тебе свою волю объявлю. А коли потом супружница тебе не по сердцу придется — так воля твоя: заводи хоть пять, хоть десять полюбовниц да содержанок, слова поперек не скажу. Идет?
— Да накой мне столько-то? — искренне изумился Алексей. — Батюшка, сын ваш — не какой-нибудь столичный повеса или гуляка-гусар. Мне бы душу родную найти, чтобы в ладу да покое век скоротать. Человеку ведь для счастья много ли надо? Первое — здоровье, а второе — мир на душе. А ежели мне на шею дюжину девиц писаных повесить, я ж не то что на супружеском ложе преставиться могу, так меня одни их бабьи склоки да капризы в гроб раньше времени вгонят! «Хотя, — лукаво подумал он про себя, — от двух-трех красавиц я бы, пожалуй, не отказался…»