Страница 115 из 225
Глава 81
Вопрос жены
Едва лишь сани Надзирателя скрылись из виду, Николай Павлович круто повернулся к сыну и, насупив брови, строго произнес: — Ну а теперь ответь мне, Алеша: отчего ты мне давеча рта раскрыть не позволил? К чему эти недомолвки перед надзирателем?
Алексей лишь горько усмехнулся: — Батюшка, спорить с ним в тот миг — дело пустое и вредное. Словом его не переделаешь, а вот врага на ровном месте наживешь.
Николай Павлович еще пуще прежнего округлил глаза и в сердцах взмахнул руками: — Да ежели все чиновники на Руси мыслят так же, как этот супостат, так к какому черту мне это судейское кресло⁈ Пропади оно пропадом! Пойду обратно в деревню, землю пахать да рожь сеять!
Николай шутливо высунул язык и вставил: — Полно вам, дядюшка! На свете все вороны черны. Неужто вы средь этой стаи белого лебедя отыскать чаяли?
— Ну так и служить не стану! — запальчиво воскликнул Николай Павлович. — Я в управу шел для того, чтобы землякам помогать, а не ради слепой власти да сытого брюха! Не хочу, чтобы люди у меня за спиной плевались да проклинали весь наш род Морозовых до восемнадцатого колена! Он повернулся к сыну с твердым намерением: — Вот пройдут праздники, и я тотчас подам городничему прошение об отставке. С волками жить — по-волчьи выть, а я не волк!
Алексей в бессилии потер пальцами виски, выразительно зыркнул на Николая, который уже приготовился было горячо возразить старику, и мягко спросил: — Батюшка, а слыхали ли вы когда-нибудь старинную присказку?
— Какую еще присказку? — хмуро буркнул Николай Павлович.
— Чем выше чин — тем тоньше кожа; чем ниже чин — тем рожа дороже, — тихо проговорил Алексей. — Как раз мелкая приказная крапива — канцелярские писцы да квартальные — и отличаются самой черной душой, лютым беззаконием да бесстыдством. Большие же сановники себе такого не позволяют.
— Это отчего же? — Николай Павлович недоверчиво прищурился.
— Вы сами посудите, дядюшка, — подхватил Николай. — Высокий барин — он при должности, при деньгах, за тридцать лет службы всего наелся. Ему теперь подавай ордена, уважение в свете, да чтобы в газетах про его благодеяния писали ради доброй памяти в потомстве. А мелкий чиновник? Ему чинов высших не видать, славы — и подавно, терять нечего. Вот он и грабит обывателя дочиста, рвет кусок из горла, покуда при месте сидит. Как говорится: «Дерево без коры сохнет, а человек без стыда — весь мир покорит». Им бы карман набить, а до чести дела нет.
Николай Павлович слушал племянника, и лицо его становилось всё мрачнее. Он с тоской спросил: — И что же, неужто нет на эту нечисть никакой управы?
Николай развел руками и вздохнул: — Да они насквозь гнилые, сударь, только золото да силу признают. Толковать им про совесть да дворянскую честь — всё равно что глухому обедню служить. До скончания века не услышат.
Старик окончательно пал духом, но тут Алексей покачал головой: — И вовсе они не так безнадежны, Николай. С одной стороны — люди они тертые, а с другой — управиться с ними проще простого. Закон у них один: перед сильным гнуться, слабого жать! Христа ради их упрашивать — только время терять, им надобно силу показать. Чего они боятся, тем их и приструнить нужно. Юноша холодно усмехнулся: — Боятся места лишиться? Значит, надо держать их в таком страхе, чтобы они каждый день просыпались, как перед судом. Боятся за шкуру свою? Значит, пускай чувствуют, что над их головами всегда острый топор занесен.
— Да помилуй, Алеша! — Николай Павлович обреченно махнул рукой. — Кто ж суровее государя с лихоимцами боролся? Он их и вешал, и на каторгу ссылал, а извести под корень не сумел. Неужто ты, школяр, их напугать думаешь?
Алексей не стал пускаться в долгие объяснения — в этих делах уездной политики крылось немало таких тайн, о коих вслух говорить не следовало, тем паче в канун праздника. Он лишь промолвил с глубоким участием: — Батюшка, коли уж суждено вам над ними начальником стать, так надобно их волю уздами сдерживать, чтобы делали больше, а вредили меньше. В этом-то и кроется истинная мудрость: «с волками быть, да волком не стать» — уметь в грязи ходить, а самому чистым оставаться.
«Век живи — век учись, — подумал Алексей. — Толкуют чиновники про это „обмирщение“, дескать, мешай свет господень с грязью земною, а ведь свет и грязь, хоть и сошлись вместе, вовек единым целым не станут. Свет всегда светом останется, даже коли в преисподнюю опустится. За этой премудростью и впрямь надо к монастырским старцам идти, они растолкуют».
До Николай Павловича слова сына дошли мигом. На душе у него просветлело, и он бодро воскликнул: — И то правда! Пока я при делах бумажных в управе состоял, скольким людям помочь сумел! А уйду со службы — так и вовсе руки свяжут, пальцем шевельнуть на благо ближнего не смогу.
Алексей с Николаем, безмерно радуясь, что уберегли старика от опрометчивого шага, дружно закивали головой: — Вот именно, батюшка! Всякому ведомству такие честные люди, как вы, позарез нужны.
Николай Павлович довольно погладил окладистую бороду и хмыкнул: — Ну, это само собой… Да только тут же смутился и почесал затылок: — А ну как мне теперь с надзирателем знаться? У меня ведь от одного его вида желчь закипает.
— С подлецами, сударь, строгость держать не мудрено, — тихо отозвался Алексей. — Мудрено зла на них в сердце не держать. С благородным человеком повздорить не грех, а вот подлеца презирать — себе дороже. Вся наука в обращении с людьми к тому и сводится, чтобы с этой братией ладить уметь.
— И в чем же сия наука заключается? — со всей серьезностью спросил отец.
— В улыбке, батюшка. Только и всего, — едва слышно ответил юноша.
Утешив родителя и сбросив этот камень с его души, вся троица принялась внимательно осматривать старое подворье. Картина, надо сказать, предстала печальная: двор по колено зарос бурьяном да сухой травой, в заброшенных покоях вовсю хозяйничали пауки, из мебели не осталось и ломаного стула, а на дверных косяках пыль лежала чуть не в два вершка толщиной — точно здесь целое столетие живая душа не появлялась.