Страница 114 из 225
Повторять дважды не пришлось. Спасшись от неминуемой кутузки, маклеры припустили так, что только пятки засверкали.
Едва они скрылись за углом, как суровость с лица надзирателя мгновенно слетела. Он с виноватым видом прижал руку к сердцу и почтительно поклонился: — Простите великодушно, дорогой Николай Павлович, и вы, Алексей Николаевич! Припозднился малость, заставил «третьего барина» да молодого барина страху натерпеться из-за этих мерзавцев.
Федор Павлович смутился, замахал руками: — Полно вам, что за речи! Какой я вам «третий барин»? Я покамест всё тот же скромный секретарь из управы.
Надзиратель весело рассмеялся, похлопав приятеля по плечу: — Э, полно скромничать! Не пройдет и месяца, как указ из палаты прибудет, так что я лишь заранее, по-дружески, титул примеряю!
Надобно сказать, сударь, что надзиратель был самым верным и надежным союзником Николая Павловича в управе. И дело тут было не только в том, что его доля от доходов их общего торгового дела росла с каждым месяцем. У хитрого надзирателя, как у всякого уездного чиновника, имелся и свой собственный, далеко идущий расчет.
За последние годы надзирателб окончательно для себя уяснил одну простую истину: его законное и самое верное место в этой жизни — чин квартального надзирателя, присматривающего за арестантами да уличным порядком. Что помощник исправника, что судебный секретарь — всё это должности для людей книжных, университетских. Ежели его, сударь, старого служаку, выросшего из простых приставов, посадить за канцелярский стол, он вечно будет путаться в параграфах, наломает таких дров, что губернское начальство живо с позором погонит со службы на посмешище всему уезду.
Куда как лучше оставаться при своем привычном деле! Надзиратель звание свое носил с гордостью: место доходное, весу в посаде много, а вольности — как у вольного казака.
Раз уж сам он на высшие чины больше не зарился, то, разумеется, надзирателю было выгодно, чтобы в судейские кресла садились люди свои, коротко знакомые — человек мягкосердечный, коий подсиживать да притеснять не станет. И Николай Павлович для этой цели подходил как нельзя лучше.
Старый столоначальник принялся было по привычке скромничать да отмахиваться, но надзиратель состроил самую серьезную мину и молвил с великим чувством: — Вы, дорогой Николай Павлович, всю жизнь при делах бумажных состояли, из управы носа не казывали, оттого здешняя шваль вас в лицо и не знает. Вы и сами-то не ведаете, какая за вами сила стоит!
Тут надзиратель не выдержал, благодушная улыбка разгладила его суровое лицо, и он весело бабахнул: — Да вам, сударь мой, стоило лишь строго прикрикнуть, что вы — здешний секретарь уголовного стола! Они бы в тот же миг перед вами карасиками заплясали. К чему было молодому барину красноречие свое тратить? Да и мне, грешным делом, незачем было ноги бить по такому пустяку.
Николай Павлович лишь сокрушенно покачал головой: — И то верно, не сообразил я с досады-то.
Надзиратель понимающе хмыкнул, выказывая полное сочувствие: — Дело житейское. С непривычки оно всегда так, а вперед умнее будете.
И, пользуясь случаем, принялся передавать приятелю свой богатый чиновничий опыт: — Вы сами посудите, почтенный: неужто мы с вами круглый год, не зная отдыха, от зари до зари в этой управе здоровье гробим ради несчастных двадцати рублей казенного жалованья в год?
Николай Павлович качнул головой: — Вестимо, нет.
Он уже было открыл рот, чтобы выспренно добавить:
«Я службу несу ради блага обывателей уездных»
, да вовремя спохватился. Говорить такие речи надзирателю — всё равно что над лысым издеваться, только насмешишь человека. Посему он смолчал.
А надзиратель между тем продолжал, распаляясь всё пуще: — Скажу вам по секрету: у меня дома при самой строгой экономии меньше двадцати целковых в месяц никак не выходит. Ежели бы я только и делал, что у государства с ладошки эти гроши выпрашивал, так вся моя семья давно бы зубы на полку положила да святым духом питалась!
Николай Павлович про себя ехидно заметил:
«Тебе бы, кум, поменьше полюбовниц да содержанок заводить, глядишь, и денег бы на всё хватало»
.
Однако надзиратель свои траты чрезмерными вовсе не считал, а во всем винил скупость государственной казны. Он продолжал с великим апломбом: — Посему плевать нам на это жалованье! Нам, дорогой мой, власть нужна!
Надзиратель победоносно огляделся и лицо его расплылось в довольной ухмылке: — В наши времена, Николай Павлович, выше власти ничего нет. Коль имеешь силу — перед тобой всяк спину гнет, всяк угодить норовит: один подношение тащит, другой дом уступает, третий девку красивую сосватает. А ежели наоборот? Ежели у тебя деньжата водятся, а чина да заступничества нет — так сиди и жди, пока у тебя и капиталец твой, и супружницу любезную средь бела дня отнимут, ха-ха-ха!..
Надзиратель закинул голову и залился громогласным, довольным смехом — видно было, что жизнь его течет на редкость весело.
Николай Павлович брезгливо поморщился и уже собирался было высказать приятелю всё, что думает о его «философии», но Алексей, стоявший за спиной родителя, незаметно, но чувствительно ткнул его пальцем в поясницу. Старик сдержался и проглотил готовое сорваться возражение.
Надзиратель же, отсмеявшись и окончательно потеряв бдительность от собственного величия, по-свойски хлопнул Николая Павловича по плечу: — Так что, дорогой мой, коли есть возможность — надобно власть брать да связями обрастать прямо сейчас. А то упустишь время — потом никаких локтей не укусишь, и у докторов лекарства от запоздалого сожаления не выпросишь.
Тут в разговор мягко вмешался Алексей. Он с вежливой улыбкой перекинулся с надзирателем парой пустячных праздничных фраз, ловко увел беседу в сторону от чиновничьих секретов и вскоре, чрезвычайно любезно раскланявшись, спровадил довольного надзирателя восвояси.