Страница 113 из 225
Надо сказать, сударь, что эти маклерские конторы изначально задумывались как посредники при торговых сделках, казенных подрядах да найме жилья. Однако за последние десятилетия они разрослись, подмяли под себя постоялые дворы, склады, извоз и превратились в настоящие притоны для всякого рода мошенников и вышибал. Для простого люда это слово стало синонимом грабежа, вымогательства и безжалостного ростовщичества — мирные обыватели их до смерти боялись, а уездное начальство лишь ломало голову, не зная, как унять эту саранчу.
— Известное дело, — без тени улыбки произнес Алексей. — «Извозчик, трактирщик, да маклер цепной — всяк без суда заслужил аналой». Ты под кем ходишь? Под Василием Волком или под Мишкой Седьмым? Для темных дельцов не было промысла доходнее, чем эти полулегальные конторы, посему две самые лютые шайки уезда давно поделили между собой этот бизнес.
Рябой, услышав имена главарей, заметно сбавил спесь. Он подозрительно оглядел Алексея с ног до головы и спросил: — Да кто ты такой есть, в конце концов?
— Школяр, — сухо повторил Алексей. — Но из тех школяров, переходить дорогу которым вашей братии категорически не советуется.
— Ишь, замахнулся, — криво усмехнулся рябой. — Звать-то тебя как?
Смахнув невидимую пылинку с рукава, Алексей негромко произнес: — Алексей Морозов.
Трое вышибал переглянулись и дружно загоготали: — Впервые слышим! Не числится таких среди наших благодетелей.
— Зато ваш Василии Волк меня прекрасно знает, — Алексей тонко улыбнулся. — Воротитесь к нему да спросите.
— Ой, испугал, до смерти напугал! — рябой хорохорился, но в голосе его уже сквозила неуверенность. — А с чего ты взял, что я не от Волка?
— Оттого, что в банде Волка от мала до велика нет ни одной живой души, которая бы не знала моего имени, — спокойно отчеканил Алексей. — А после сегодняшнего дня и вы его на всю жизнь запомните.
Вдруг в башке у Рябого точно молния сверкнула. В позапрошлый Новый год троих самых лютых головорезов из банды Волка нашли на площади — раздетыми догола и подвешенными к старой раките у часовни, а писарей, что им фальшивые долговые расписки стряпали, вымазали дегтем и вываляли в перьях. Хоть полиция тогда виновных не нашла, сам Волк строго-настрого заказал своим парням соваться в те кварталы, обронив, что объявился какой-то мститель, с которым лучше не связываться.
— Неужто ты… — залепетал рябой, и лицо его из багрового стало землистым. — Ты и есть тот самый?..
Такова уж природа всех подлецов на этом свете — они дерзки и люты лишь с людьми тихими да беззащитными. Стоит же им натолкнуться на человека, за коим стоит власть, чин или сила почище их собственной, как вся спесь с них мигом слетает. Они делаются трусливы, заискивают и пресмыкаются так, что тошно смотреть. Впрочем, даже улепетывая, такой мерзавец на досуге непременно разузнает, с кем имел дело, дабы решить — перекреститься ли со страху, что пронесло, али затаить злобу и отомстить исподтишка.
Словом, как говорится: «На словах — орел, на деле — мокрая курица».
Вот и эти трое дюжих молодцов, еще минуту назад грозившихся обломать лопатки, теперь едва не путались в собственных кафтанах, спеша убраться от греха подальше от худощавого школяра. Напоследок рябой по привычке выкрикнул трусливую угрозу: — Ладно! Нынче недосуг нам с вами лясы точить. В другой раз сочтемся!
Да только не задался у них день с самого утра. Не успели они добежать до ворот, как проход им загородила кряжистая, приземистая фигура. То был плотный, чернявый мужчина в добротном сюртуке кофейного цвета, в коем вышибалы вмиг опознали грозу здешних переулков.
У парней от одного его вида поджилки затряслись. Они согнулись в три погибели и запричитали: — Здравия желаем, Ваше Высокоблагородие! Вот уж не думали, не гадали вас здесь встретить… Какая нечаянная радость!
Прибывшим был не кто иной, как надзиратель — четвертый человек по управлению в уезде, коего в посаде уважительно величали «четвертым барином». Надзиратель стоял мрачнее тучи, подперев бока, и молча буравил троицу тяжелым, как свинец, взглядом.
Тут уж и до последнего дурака дошло бы, что дело пахнет керосином. Судя по грозному виду надзирателя, он явился не просто так, а на защиту чести Николая Павловича и его сына. Маклеры сообразили быстро: раз перед надзирателем коленопреклонениями не отделаешься, надо умасливать тех, кого они только что обидели. Они дружно развернулись и принялись отвешивать поклоны Николаю Павловичу, едва не касаясь лбами грязного снега.
Старый столоначальник тоже напустил себя строгость и молчал, отчего у вышибал от этой удушливой тишины едва дыхание не сперло.
Рябой, не жалея лба, причитал: — Виноваты, батюшка! Глаза наши бесстыжие гору Синай не приметили, пес шелудивый наше сердце сожрал! В такой великий праздник господам почтенным кровь испортили… Смерти мы достойны, грешные!
И чтобы доказать свое раскаяние, он принялся с размаху хлестать себя по щекам. Да так усердно, со свистом, что рожа его вмиг распухла и заплыла. Николай Павлович, глядя на это самоистязание, и злиться перестал, лишь головой качал от удивления.
Заприметив, что старик от природы отходчив и мягче сердцем, нежели его ледяной сынок, Рябой подполз к нему поближе и завыл в голос: — Батюшка, Николай Павлович! Помилосердствуйте! Завтра ж канун Нового года, у меня дома матушка столетняя на печи плачет да семеро по лавкам голодают, отца ждут! Простите дураков, отпустите с миром, забудьте нас, как грешный сон!
Хоть Николай Павлович и был человеком жалостливым, но имел одну добрую чиновничью привычку — не рубить с плеча без совета с сыном. Он обернулся к Алексею: — Алеша, сынок, что думаешь? Как поступим?
Алексей едва заметно улыбнулся: — Что ж, доля правды в их словах есть. Не стоит в канун праздника руки марать о всякую шваль.
Он подошел ближе и сверху вниз посмотрел на распухшую физиономию Рябого: — Усадьбу эту мы забираем обратно прямо сейчас. А хозяину вашему, Волку, передайте: пусть сам после Крещения является к нам долги сводить… Слышишь? Именно Волк, лично.
Троица закивала так часто, словно куры, клюющие зерно. Отблагодарив Алексея, они вновь повалились в ноги квартальному надзирателю: — Бес попутал! Простите на первый раз, не губите!
Надзиратель хмуро сплюнул сквозь зубы и процедил: — Слышали, что господин студент сказал? Чтобы после праздников Волк лично явился с поклоном и вину загладил. Он сделал шаг в сторону, освобождая проход: — Вон отсюда!