Страница 96 из 222
— Тогда слушай меня, Лена, и запомни раз и навсегда, — его голос был низким, металлическим, каждое слово отчеканено, как пуля. — После того, как я узнал тебя лучше, после всего, что мы прошли вместе… я уже никогда не смогу быть «в стороне». Не смогу и не захочу. Ты думаешь, это только твоя история? Нет. Это наша история. С самого момента в школе. И если тебя возьмут, они возьмут нас обоих. И я иду на это добровольно, потому что оставить тебя одну, это хуже, чем любая тюрьма.
Я открыла рот, чтобы возразить, но он резко махнул рукой, пресекая любые возражения.
— И даже если… — он сделал паузу, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, почти детская уязвимость, — даже если ты решишь скрыться. Уедешь куда-то одна. Я буду искать тебя. Даже если на это потребуется вся жизнь. Потому что без тебя… без тебя эта жизнь для меня кончилась. Понимаешь?
Я понимала. Каждым нервом, каждой клеткой своего запуганного, уставшего, но отчаянно жаждущего надежды тела. Он не просто говорил. Он клялся. И в этой клятве не было пафоса, была лишь простая, неоспоримая истина, как закон тяготения.
Мы стояли и смотрели друг на друга, тяжело дыша, как после долгого бега. Всё, что было между нами, страх, недоверие, попытки отгородиться, все это рухнуло под тяжестью этих слов. Осталась только эта странная, выстраданная близость и невыносимое желание сократить последние сантиметры, которые нас разделяли.
И он сделал первый шаг. Не рывком, а медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Я не отступила. Когда он оказался совсем близко, я почувствовала тепло его тела, запах мыла и чего-то неуловимого, только его. Он наклонился, и наши губы встретились.
— Зря, — пронеслось в глубине моего сознания голосом Елены Викторовны, сухой и печальной. Теперь всё только сложнее станет.
Но я уже не слушала этот голос. Потому что сам поцелуй был не нежным и вопросительным, а страстным, почти отчаянным, как глоток воздуха для утопающего. В нём была вся накопленная за эти недели тревога, вся злость на несправедливость мира, вся невысказанная нежность и та самая клятва, что прозвучала минуту назад. Мы целовались, пока не перестало хватать дыхания, пока мир за стенами комнаты не перестал существовать.
А потом… потом было естественно и неизбежно. Полоска света от настольной лампы легла на стену, очертив наши сплетённые тени. Мир сузился до размеров этой комнаты, до запаха его кожи и стирального порошка от его одежды, до тихого стука нашего сердечного ритма, который постепенно сливался в один.
Это не было красивой картинкой из кино. Было немного неловко, очень тревожно,а вдруг родители вернутся?, и до боли откровенно. Но в этой неловкости и откровенности была какая-то первозданная, животная правда. Мы искали в друг друге не просто удовольствие, а подтверждение, что мы живы, что мы вместе, что мы можем быть ближе, чем когда-либо, что эта связь теперь, не просто слова и взгляды, а что-то неразрывное.
— Наконец-то, — билось в его голове, в каждом его приглушённом вздохе у моего уха. Как будто он ждал этого момента всю жизнь и только сейчас обрёл то, что искал, даже не зная, что искал.
Позже, уже дома, в холодной тишине своей комнаты, я лежала без сна и разбирала всё по косточкам. Телом я ещё чувствовала его прикосновения, и по телу разливалось странное, сонное тепло, смешанное со стыдом и восторгом. А умом уже хозяйничала Елена Викторовна.
«Конечно, с моим опытом, всё прошло… гладко, — размышляла она с горькой иронией. — Никакой паники, всё под контролем. Но что же ты наделала, девочка? Этим ты ещё больше привязала его к себе. Сделала узы не просто эмоциональными, а физическими. Теперь он ни за что не отступит. Эх, гормоны юного тела… неужели обязательно было? Неужели нельзя было просто поговорить? Эх…»
Я была права. Я всё усложнила. Сделала нашу связь ещё более опасной для него. Но в тот момент, в его комнате, другого выхода просто не было. Это был единственный возможный ответ на его слова, на его верность. Ответ моего тела, которое устало бояться и захотело хоть на мгновение почувствовать себя живым и любимым.
И наутро, выходя из подъезда, я сразу увидела Игоря. Он ждал, прислонившись к стене, в своей новой чёрной куртке. Увидев меня, он оттолкнулся, подошёл. Никакой неловкости, или чувства победы в его глазах не было. Только та же твёрдая уверенность, что и вчера.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Он взял мою руку в свою, тёплую и сильную. Его пальцы сплелись с моими.
— Пошли.
И мы пошли. Не таясь. Не оглядываясь по сторонам в поисках слежки. Просто парень и девушка, идущие в школу рука об руку. С этого утра мы официально стали парой. Для всего мира. И для тех, кто, возможно, наблюдал.
Прошёл еще месяц. Сумасшедший, стремительный, наполненный противоречивыми чувствами март сменился на ещё более капризный, слякотный, но уже по-настоящему весенний апрель. До конца десятого класса уже и рукой подать, уже вовсю говорили об экзаменах и выпускном.
Игорь выкупил «Урал» у соседа-афганца. Деньги за него, как и основную сумму, он спрятал в гараже, в старом, проржавевшем бензобаке от какой-то техники, который валялся в самом дальнем углу гаража и был завален хламом. Деньги мы решили тратить с величайшей осторожностью. Мотоцикл, это уже огромный риск, но необходимый, как возможность для быстрого манёвра. Больше ничего. Никаких новых вещей, никаких всплесков благосостояния в семье. Жили, как жили.
Бабушка, к нашей общей радости, пошла на поправку. Она уже делала первые, осторожные шажочки по комнате, держась за стул или за наши руки. Её выздоровление было как луч света в этом тёмном туннеле.
И мы, поддавшись весеннему настроению, отдались во власть своих чувств. Это было странное, двойственное существование. С одной стороны постоянный, фоновый страх, привычка оглядываться, прислушиваться к разговорам в толпе. С другой пьянящее, новое чувство близости с Игорем… Это была наша маленькая, украденная у судьбы нормальность.