Страница 1 из 222
Пролог
Седьмое измерение
Жара висела над дачей тяжёлым, липким пологом. Я стояла посреди буйства крапивы и лопухов, сжимая в потных ладонях древние, ржавые грабли. Мне — Елене Викторовне Голиковой, пенсионерке, одинокой учительнице математики на покое — вдруг страстно захотелось навести порядок. Хотя бы здесь, на этих шести сотках родительского забытья. Может, это была последняя попытка доказать самой себе, что я ещё могу что-то изменить. Хоть что-то.
В голове гудело. Я сознавала, что перегрелась. Солнце било в макушку безжалостно, по-июньски. Но остановиться не получалось. Каждое вырванное корневище пырея казалось маленькой победой над всем миром, который давно перестал нуждаться в моих теоремах и доказательствах.
Ноги подкосились неожиданно. Я грузно опустилась на колени в горячую землю, упёрлась лбом в черенок грабель. В висках застучало, а перед глазами поплыли странные образы: не детство, нет. Классная доска с меловой пылью в воздухе, запах школьного коридора, дешёвой колбасы из буфета и… 1987 год. Откуда эта дата? В восемьдесят седьмом мне было двадцать два, я только начинала преподавать в техучилище. Жизнь была впереди.
Темнота нахлынула не чёрная, а багровая. Я падала в неё, и последней связной мыслью было: «Интересно, существует ли уравнение, описывающее всю нашу жизнь и куда же потом попадают бесполезные множители?»
* * *
Боль. Острая, как удар лезвием по виску. И голоса. Не вокруг, а внутри моей головы. Гул, гомон, шепот. Десятки, сотни странных мыслей, прорывающихся в сознание сквозь вату беспамятства, как радиопомехи сквозь глушилки.
— … что с ней это, до зарезу…
— … талонов не хватит, черт…
— … Леночка, ну очнись, что ты как маленькая…
Последний голос был ближе, резче, реальнее. Женский. С хрипотцой и раздражением, но я потянулась к нему, как утопающий.
Я заставила себя открыть глаза. Свет резанул: жёлтый, немигающий, от голой лампочки под потрёпанным тканевым колпаком. Потолок. Низкий, с трещиной, похожей на молнию. Чужой потолок, мой был глянцевый и навесной, а этот в побелке и трещинками, указывающий на долгое отсутствие ремонта.
Я лежала на узкой и твердой тахте. Тело было лёгким, каким-то… не моим. Я подняла руку — тонкую, с гладкой кожей и выступающей голубой веной на запястье. Рука молодой женщины, не, скорее девушки. Моё сердце, старое, изношенное, должно было уже разорваться от ужаса. Но оно билось часто и звонко, как птица в клетке.
— Ну вот, очнулась, — сказал тот же голос, и в поле зрения склонилось лицо.
Женщина. Лет сорока, не больше. Усталое, с морщинками у губ и серыми глазами, в которых плавало привычное, выгоревшее раздражение. я отметила любое отсутствие даже базовых салонных процедур.Не было ни уложенных бровей, ни намеку на прическу. Наоборот, в волосах женщины светилась седина, а сами они были заколоты в какой-то старомодный пучок. На ней был ситцевый халат, на руках были старенькие механические часики на кожаном браслете. Она смотрела на меня, и я — не просто видела её. Я слышала. Не ушами.
«Очень странный обморок. В больницу тащиться, отпрашиваться… И что я скажу на работе завтра? А уроки? Опять двойки натаскает, позор на всю улицу…»
Мысли текли от неё ко мне, как волны. Чёткие, недобрые, житейские.
— Мама?.. — хрипло прошептала я, и мой собственный голос прозвучал как пощёчина, высокий, девичий, чужой.
— А кто же ещё? — она вздохнула, положила мне на лоб шершавую, прохладную ладонь.
— Не горишь, и слава богу. В духоте, что-ли сидела, дурочка. Вставай, щи стынут. И за уроки, слышишь? Чертёж надо доделать, а у тебя там одни двойки, опять со собрании стыдить меня будут.
Она ушла, хлопнув дверью. Я осталась одна. Нет, не одна. В голове стоял гул. Шёпот из соседней комнаты: *«Картошка подгорает, стирку закончить надо… хотела, чтобы Лека дожарила…». Ропот из-за стены, от соседей: «Опять скандалят у Соколовых…». Далекий, смутный фон из открытого окна: детские крики, трамвайный скрежет, чьи-то обрывки телефонного разговора о дефицитных джинсах и завтрашней зарплате.
Это был кошмар. Хуже кошмара. Это была реальность. Я, Елена Викторовна, шестьдесят восемь лет, лежала в теле какой-то девочки по имени Лена и слышала, как думают другие люди.
Я закрыла глаза, вжалась в подушку, пахнущую стиральным порошком «Лотос». Паника, холодная и тошнотворная, подкатила к горлу. Я же математик! Я верила в логику, в причинно-следственные связи. Здесь не было ни логики, ни причин. Был абсурд. Чистейший, концентрированный абсурд.
Открыв снова глаза, я увидела календарь на стене. Отрывной. На листке крупно: «4 октября 1987 года. Воскресенье».
Восемьдесят седьмой год, значит. Я молода.Даже непозволительно юная. Я в СССР.
Я медленно поднялась. Комната была маленькой, бедной. Этажерка с книгами и посудой. Стол, застеленный зелёной клеёнкой. На стене — школьное расписание.Русский, Литература, Физика, химия, история КПСС. На тумбочке рядом с кроватью — раскрытый дневник. Я потянулась к нему дрожащей рукой.
«Соколова Е. 10 „Б“». Далее столбик оценок: математика — 2, русский — 3, черчение — 2, физкультура 2. Последняя запись учителя: «На уроке витала в облаках. Не готовится».
Кровь ударила в лицо. Во мне, опытном педагоге, вскипела праведная ярость. Как можно иметь «два» по математике? Как можно не готовиться? Потом ярость схлынула, сменившись леденящим пониманием. Это теперь мой дневник. Это теперь мои двойки. Я и есть эта самая Лена, витающая в облаках и неготовящая уроки.
Из кухни донёсся голос, подкреплённый мысленным раздражением: «И чего ты там копаешься? Всё остынет!»
— Иду! — крикнула я, и снова содрогнулась от звука собственного голоса.
Я встала, подошла к зеркалу висевшему на двери. Из него на меня смотрела девочка. Бледная, с большими серыми глазами, полными не детского, а какого-то старческого ужаса. В глаза бросилась неестественная бледность и скромное домашнее платье в мелкий цветочек. Незнакомка.
Но когда я присмотрелась… В глубине этого испуганного взгляда угадывалось что-то знакомое. Привычка щуриться, когда думаешь. Складка у рта, которая появлялась у меня, Елены Викторовны, когда я была чем-то недовольна. Мои манеры, мой внутренний ритм, наложенные на чужие черты. Два разных человека в одном теле, и старший из них был в панике, а младший… о младшем я ничего не знала. Только двойки в дневнике.