Страница 2 из 222
Я повернулась и вышла в коридор. Он был узким, тёмным, пахло старым деревом и жареным луком. Из-за двери на кухню лился свет и тот самый мысленный шум, который теперь был моим вечным спутником. Я сделала шаг, и вдруг вспомнила статью из одного сайта в интернете и осознала, что я могу попытаться его фильтровать. Не заглушить, но… отодвинуть. Сфокусироваться на чём-то одном, как настраиваешь приёмник на нужную волну.
Я попробовала. Сконцентрировалась только на кухне. На мыслях женщины, которая была теперь моей матерью. И остальное отступило, превратившись в смутный, фоновый гул. Это было маленькой, но важной победой. Контроль. Первая крупица контроля над безумием.
Я отворила дверь. На кухне, за столом с клетчатой клеёнкой, сидела Галина Петровна, так я внезапно узнала имя своей мамы. Перед ней дымилась тарелка щей. Рядом лежали ломти чёрного хлеба.
— Садись, — сказала она, не глядя. «Хоть бы поела нормально, а то как тростиночка…»
Я села. Взяла ложку. Запах щей, капуста, мясо, лавровый лист, ударил в нос, вызвав внезапную, острую волну ностальгии. Так пахло детством. Моим настоящим детством, в семидесятых. Это был запах дома, которого давно не было.
— Спасибо, — тихо сказала я и начала есть.
Еда была простой, сытной и необычайно вкусной. я уже и забыла, каким ароматным может быть простой черный хлеб. какая у него вкусная корочка. А в продуктах, наверное, ни одного нитрата.
Я поела, и просто сидела, глядя в простую белую тарелку и голубым ободком, а в голове крутилась одна мысль, холодная и чёткая, как формула. Я здесь. Это не сон, не бред. Я в прошлом. В теле другого человека. Со способностью, которая больше похожа на проклятие. Что делать?
Вариант первый — медленно сойти с ума. Отказаться принять правила этой чудовищной игры. Вариант второй — попытаться выжить. Использовать то, что есть. Мой старый ум. Мои знания о будущем. И… этот дар. Или болезнь.
Я подняла глаза и посмотрела на Галину Петровну. Она доедала свой обед, думая о смене в универмаге, о том, что завтра надо зайти к соседке за солью, и о моих, Лениных, дурацких двойках. В её мыслях не было зла. Была усталость. Озабоченность. Раздражение жизнью, которая не задалась. Обычная советская женщина сорока с небольшим лет, с работой, дочкой-неудачницей и вечными проблемами.
И вдруг я поняла — я могу знать о людях больше, чем они хотят показывать. Я могу слышать их правду. Это страшная сила. И страшная ответственность.
— Мам, — сказала я, и голос мой звучал уже чуть твёрже. — Я… я сегодня чертёж доделаю. И за математику возьмусь.
Она посмотрела на меня с удивлением, и в её мыслях замелькало: «Что это с ней? Очнулась, что ли? Или опять что-то задумала?»
— Вот и правильно, — кивнула она вслух. — А то отец ругаться на нас будет. Отец. Вот и ещё одна неизвестная переменная в этом уравнении.
Я допила компот из сухофруктов, встала, отнесла тарелку к раковине. За окном темнело. Над панельными пятиэтажками зажигались жёлтые окна. Где-то далеко играла гитара, а ближе слышалась песня про Зурбаган. 1987 год. Застой догорал, ветер перестройки ещё только поднимался где-то в верхах, а здесь, на кухне хрущёвки, жизнь текла по своим, раз и навсегда заведённым правилам.
Я повернулась к матери. — Я пойду, позанимаюсь.
— Иди, — сказала она, уже моя посуду. «Посмотрим, надолго ли хватит, помою уж сегодня посуду сама, Ленка вон и так натерпелась…»
Я вышла в свою комнату, закрыла дверь. Тишина. Относительная тишина. Мыслительный шум за стеной теперь был как отдалённый прибой. Контролируемый.
Я села за стол, открыла учебник по геометрии. Стереометрия. Объёмы тел. Простые, элегантные задачи. Мой родной язык. Это отвлекало и странным образом успокаивало. Я посмотрела на старенький учебник опытным взглядом педагога, пролистала страницы. Я всегда всем говорила, что раньше учебники были составлены лучше, задачи были более наполненные и конкретные. решать их было одно удовольствие.
А вот и черчение. я Открыла альбом, и взяла карандаш. Моя рука — тонкая, девичья — вывела на листе первые построения. Чётко, уверенно, без единой ошибки. Так, сначала тонкие линии, потом более толстым карандашом, основные. Ум работал, как отлаженный механизм. Старый, опытный ум в новом, податливом мозгу.
И тогда я осознала ещё одну вещь. Да, я в ловушке. Да, это кошмар. Но это также и шанс. Шанс прожить другую жизнь. Не ту, что уже прошла, оставив после себя лишь давящую тишину пустой квартиры. Исправить ошибки. Понять то, что не поняла тогда. Может быть, даже помочь. Себе. Ей, этой несчастной Лене, чьё тело я заняла. Этой усталой женщине на кухне. Миру, который катился к великому и страшному перелому, я уже вряд ли помогу, но вот за близких я теперь в ответе.
Я отложила карандаш. За окном окончательно стемнело. В стекле отражалась бледная девичья фигура и твёрдый, не по годам взрослый взгляд.
Впереди была целая жизнь. Сложная, странная, непредсказуемая. Как задача с десятком неизвестных. Но я всегда любила решать задачи. Даже самые безнадёжные.
Я еще раз открыла дневник на страницу с завтрашней датой. В графе «Алгебра» та, еще прошлая Лена, написала: «№ 187–195».
Я улыбнулась. Впервые за этот бесконечный день. Потому что номер 195 был знаком. Это была сложная, олимпиадная задача на комбинаторику. Она не могла быть домашним заданием для всего десятого класса. Значит, учительница либо ошиблась. Или это просто задача со звездочкой для особо одаренных детей.
Но я-то знала решение. Я его помнила. Оно было элегантным и красивым.
Я взяла ручку. Пора было начинать. Первый шаг в этой новой, невероятной жизни. С самой простой вещи. С решения задачи, которую никто от тебя не ждёт.
А завтра… Завтра будет школа. Одноклассники. Учителя. Весь этот шумный, жестокий, ностальгически знакомый мир моей утраченной юности. Мир, в котором я теперь была чужой. И не чужой одновременно.
Я написала в тетради число с давно забытое сочетание свой — домашняя работа. И почувствовала, как страх отступает, уступая место чему-то другому. Острому. Живому. Азарту.
Игра началась. Моя игра.