Страница 92 из 222
Глава 33
Возвращение в нормальную жизнь отменяется
Проснулась я от злого, нудного звона будильника. Казалось, только что закрыла глаза, а уже шесть тридцать утра. Понедельник. Всё тело ныло, как будто меня всю ночь молотили чем-то тяжёлым, не болью, а глубокой, костной усталостью, смешанной с липким страхом. Он был тут, в этой утренней тишине комнаты, под одеялом. Он заполнял пространство между «вчера» и «сегодня».
Не хочу. Боюсь
Мысль простая, детская, ясная. Не хочу вставать. Не хочу идти в школу. Не хочу видеть эти стены, парты, лица. Не хочу притворяться, что всё в порядке. Страшила не конкретика, милиция, крики в коридоре. Страшила сама неизвестность. Тишина перед выстрелом. Что, если именно сегодня? Что, если они придут и всё кончится? А что, если нет? И этот «если нет» был почти так же страшен, потому что означал жизнь в этом подвешенном состоянии ещё день, неделю, месяц.
Я лежала, уставившись в потолок, где трещина у окна расходилась лучиками, словно паутина. Потом заскрипела дверь, и мама просунула голову: «Лена, вставай, проспишь». Голос был обычный, сонно-озабоченный. Мир всё ещё вращался по своим старым, скучным законам. Мне пришлось подчиниться.
Одевалась на автомате. Вся таже ушитая синяя школьная юбка и старый свитер, чтобы не светить новинками. Кашемировый оставила в шкафу, спрятав под стопку белья. Он был слишком хорош, слишком «не наш» для школы, даже по сравнению с нарядами Машки, Витки и Лариски. Но куртку надела. Она была моим панцирем. Когда я застегнула молнию и подняла воротник, в зеркале отразилось более собранное, более взрослое лицо. Лицо человека, у которого есть секрет и который готов его защищать. Это придало какую-то каплю сил.
Вышла на улицу, и морозец ударил по щекам,не злой, февральский,а утренний, бодрящий. Воздух был свеж и колок, пахнул снегом, песком и далёким, неуловимым запахом весны, которая ещё только маячила где-то за горизонтом. И тут же, как по расписанию, из-за угла пятиэтажки вышел Игорь. В своей новой чёрной куртке, с сумкой через плечо. Он был моей точкой опоры в этом качающемся мире. Мы не поздоровались, просто кивнули друг другу, и он встроился в шаг рядом. Его молчаливое присутствие было лучше любых слов.
И вот тут, по дороге к школе, город преподнёс нам подарок. Контраст был таким резким, что на секунду перехватило дыхание. Наш родной район с его суровыми кирпичными однотипных домов,комбината дымящими трубами, покоробленными гаражами и вечно серым небом, вдруг… проснулся в розовом золоте.
Ночь отступила, унося с собой чёрно-синие сумерки. На востоке, над крышами «хрущёвок», небо стало жидким, перламутровым. Потом его пронзили первые лучи, холодные, острые, как лезвия. Они ударили в пелену высоких перистых облаков и подожгли их изнутри. Нежно-розовый перетекал в персиковый, потом в сиренево-лиловый, а у самого горизонта горел полосой чистого, почти апельсинового пламени. Этот свет, невероятно нежный и торжественный, лился на серые стены домов, превращая их в акварельные размывы, ложился на снег в скверике, заставляя его искриться миллионами крошечных розовых бриллиантов. Даже дым из труб, обычно грязно-серый, стелился в этом свете прозрачной сиреневой вуалью.
Мы шли молча, замедлив шаг. Я смотрела на это преображение, и в груди что-то сжималось от неожиданной красоты, и от её кратковременности. Через полчаса всё выцветет, станет обычным февральским утром. Но этот миг был. Он существовал. И он был нашим. На фоне унылой, знакомой до боли архитектуры района, панельных коробок, заборов с отваливающейся краской, покосившихся киосков «Союзпечати» и металлоремонта эта небесная феерия казалась чудом, обманом зрения, обещанием из какого-то другого, лучшего мира.
«Красиво», — хрипло проговорил наконец Игорь, не глядя на меня, а уставившись куда-то вдаль, где розовела крыша старой сталинки.
«Да», — только и смогла выдавить я. В этом слове было всё: и облегчение, и грусть, и смутная надежда. Если такое возможно розовое небо над нами, то, может, и в нашей истории возможен какой-то иной, не катастрофический поворот?
Мы не сговариваясь взялись за руки,и так, уже не таясь дошли до школы.
В школе нас тоже ждала… обыденность. Никаких милиционеров в холле, никаких странных взглядов учителей, никаких шёпотов за спиной. Всё было так, как всегда. Предбанник пах старым деревом и хлоркой. В раздевалке галдела знакомая толпа. Анна Семёновна на первом уроке литературы с тем же энтузиазмом разбирала образы в «Преступлении и наказании», а Витя с задней парты по-прежнему читал журнал «Наука и жизнь».
Сначала я сидела, вжавшись в стул, ожидая, что вот-вот дверь распахнётся. Каждый скрип в коридоре заставлял сердце уходить в пятки. Но шли уроки: первый, второй, третий. Ничего не происходило. Постепенно, очень медленно, клубок страха в животе начал разматываться. Появилось странное, почти головокружительное чувство облегчения. Мы переглянулись с Игорём на большой перемене в коридоре, у окна. Солнце уже было обычным, жёлтым, но светило ярко, слепило глаза.
«Тихо», — сказал он, прислонившись плечом к стене. В его глазах я увидела то же, что чувствовала сама: осторожное, не верящее самому себе освобождение.
«Слишком тихо», — пробормотала я, но уже с тенью улыбки.
«Может, пронесло?» — он задал вопрос, на который мы оба боялись ответить.
«Не знаю. Но… сегодня — да. Сегодня пронесло».
Мы выпили по стакану тёплого, сладкого чая в столовой, и он обжёг мне губы, но этот бытовой, знакомый дискомфорт был почти приятен. Он означал нормальность. Я даже смогла послушать, о чём болтали одноклассницы про какую-то новую запись «Мираж», и модное платье в журнале "Бурда"и кивнуть в нужном месте. Мир будто предлагал вернуться в старую колею. И я, обманутая этой передышкой, почти согласилась.
Это состояние, слишком хрупкое, иллюзорное спокойствие длилось ровно до последнего звонка. До того момента, как мы вышли за тяжелые двери школы.
И увидели её.
Темно-красную «девятку». Знакомую до мурашек, до спазма в желудке. Она стояла через дорогу, в тени голых лип, будто только и ждала нас. Было уже пасмурно и легкие снег, легкой крупой сыпался с неба сгущались, и от этого цвет машины казался почти чёрным, зловещим.
Мы застыли на месте, будто вкопанные. У меня в ушах зазвенела тишина, заглушив смех выбегающих из школы ребят, гудки машин. Весь воздух вокруг словно выкачали.