Страница 90 из 222
Это была фасоном похожа на куртку-авиатор, но не грубая, кожаная, а из плотной, матовой ткани цвета ночи. Это был не черный цвет, а глубокий темно-синий с серым и фиолетовым подтоном. Подкладка была не ярко-оранжевой, а тёмно-бордовой, из мягкой, приятной на ощупь ткани. Молнии,крупные, матово-чёрные. Воротник можно было поднять, и он закрывал половину лица. Внутри,куча карманов, умных и незаметных. Я надела её. Она сидела идеально, чуть свободно, давая возможность надеть под неё свитер, но не болталась. Вес её был удивительно лёгким, по сравнению с куртками отечественного пошива,но материал казался прочным, непродуваемым. Я застегнула молнию, подняла воротник, посмотрела в зеркало. В отражении смотрела на меня другая девушка. Не Лена Соколова, загнанная и попавшая в жуткую историю. А кто-то собранный, готовый к действию, к движению. Игорь, молча наблюдавший со стороны, одобрительно кивнул. Вопрос был решён.
Для Игоря выбор был быстрым, почти молниеносным. Он отбросил несколько вариантов, покрутив их в руках. Ему нужна была не красота, а функциональность и незаметность. Его выбор пал на длинную, до середины бедра, куртку из плотной чёрной ткани, с капюшоном и глубоким внутренним отделением. Она была похожа на куртки, которые носили альпинисты или те, кто работает в сложных условиях. Надел он её поверх своего старого свитера, и она сразу изменила его силуэт, сделала более массивным, более «непроницаемым». Он потрогал ткань, проверил швы, молнии, и кивнул Жорику. Без слов.
Потом мы перешли к остальному. Жорик, вошедший во вкус, тащил вещи одну за другой. Игорь взял штаны, теперь не джинсы, а сшитые на военный лад, из прочной ткани цвета мокрого асфальта, с бесчисленными накладными карманами на бёдрах и голенях. «Всё, что нужно, будет под рукой, не надо по сумке шарить», — только и сказал он, проверяя прочность шлёвки для ремня.
Я, поколебавшись, выбрала себе ещё одни джинсы, простые, прямого кроя, тёмные, без лишних украшений, но из отличной, жёсткой джинсы, которая должна была долго носиться.
Потом взгляд мой упал на свитер. Он лежал отдельно, свёрнутый, и Жорик, заметив мой взгляд, ловко его развернул. Это был кашемировый свитер сложного, пепельно-розового оттенка, с тонкими подплечниками, которые лишь намекали на силуэт, не крича о себе. Он был невероятно мягким, и, прижав его к щеке, я почувствовала, как всё внутри сжимается от какой-то ностальгической нежности. Таким мог быть подарок от кого-то очень любящего, в другой жизни. Я взяла его, не раздумывая. Это была моя маленькая, тихая уступка той девушке, которой я, возможно, уже никогда не буду.
Игорь же выбрал свитер, но совсем другой. Тёмно-серый, почти графитовый, крупной, почти грубой вязки. Он был тяжёлым, тёплым, пахнущим шерстью и свободой. Когда он примерил его поверх своей футболки, я задержала на нём взгляд. Свитер удивительно подходил к его глазам, к тем самым стальным, с серебристыми искорками глазам. Он делал его проще и человечнее, сглаживая ту суровость, которую придавала новая куртка. Но в этом сочетании, мягкий свитер и жёсткая куртка, была какая-то завершённость, делая Игоря невероятно привлекательным.
Футболки мы выбирали уже на бегу, почти не глядя. Я взяла простую чёрную, с небольшим, едва заметным ребристым узором на груди. Игорь, такую же, только серую, из плотного хлопка. Это были вещи-невидимки, которые не должны были запоминаться.
И последним аккордом стала сумка. Жорик, видя, что мы «на коне» и не скупимся, вытащил несколько моделей. Но меня зацепила одна: простая, прямоугольная, не слишком большая и не маленькая, из мягкой, податливой чёрной кожи. Кроме молнии,застёжка была одна-единственная,плоская, серебряная, в виде строгого прямоугольника. Никаких логотипов, лишних деталей. Она была как раз такой, чтобы влезло всё необходимое, и при этом она не привлекала внимания. Я перекинула её через плечо, отрегулировала длину ремня,идеально. Она как будто всегда тут и была.
Когда мы вышли от Жорика, неся свёртки перетянутые бечевкой, мир снаружи не изменился. Но мы-то изменились. У нас была новая кожа, в прямом смысле. И следующий шаг был самым опасным: избавиться от старой.
Мы сели в метро и поехали в сторону Речного вокзала. Гаражный кооператив «Волна» находился в глубине промзоны, за высоким ржавым забором. Воздух здесь пах уже не капустой, а мазутом, угольной пылью и речной сыростью. Гараж отца Игоря был почти в самом конце ряда, под стрелой старого подъёмного крана, давно застывшего в неестественной позе.
Игорь молча достал связку ключей, нашёл один, сильно затертый, и вставил его в массивный висячий замок, покрытый седым инеем ржавчины. Замок щёлкнул с неохотным скрипом. Он потянул на себя ржавую, покоробленную секционную дверь, и она поддалась с оглушительным грохотом, заставив меня вздрогнуть.
Внутри пахло сыростью, бензином, старой картошкой и мышами. Машины, как и предполагалось, не было,отец Игоря, кажется, ее и не имел. Зато было полно барахла: старые покрышки, ящики с непонятным железом, банки с краской, свёрнутый ковёр, стоящий в углу рулон рубероида. И самое главное множество мешков с картошкой, сложенных штабелями у дальней стены и заботливо укутанных. Рядом, на самодельных полках, тоже укутанные, теснились трёхлитровые банки с помидорами, огурцами, компотами,тот самый набор «купорок», заготовленный на зиму. И в углу, к нашей удаче, стояла старая, ржавая, но вполне себе целая «буржуйка» — печка-бочка с трубой, выведенной в отверстие в стене.
— Вот и хорошо, — только и сказал Игорь, осмотревшись.
Мы быстро разобрали нашу поклажу. Она легла грустной кучкой на грязный бетонный пол. Они были частью нашей вчерашней жизни, жизни «после». И от них нужно было избавиться. Бесповоротно.
Игорь нашёл в углу немного старых газет, щепок от какого-то разобранного ящика. Он ловко, со знанием дела, растопил печку. Сначала тонкий дымок, потом треск, и наконец ровное, жаркое пламя загудело в железном чреве. Он открыл дверцу. Жар ударил в лицо.
Мы начали сжигать всё по частям. Это был странный, почти ритуальный процесс. Я бросила в огонь шапку, а потом шарф, и пламя жадно лизало пряжу, превращая её в чёрный, сморщенный комок, а потом в пепел. Игорь швырнул пальто, а затем и куртку — они горели долго, с едким запахом синтетики. Мы молча наблюдали, как исчезают улики, как стирается материальная часть происшествия. Жар от печки казался невыносимым, на лбу выступил пот. Мы сняли новые куртки, продолжая своё мрачное дело.