Страница 77 из 222
Глава 28
Легальный заработок
Зима 1988-го ударила по Москве с неожиданной, злой силой. После оттепелей ударил мороз, а следом навалил мокрый, тяжёлый снег, который к утру превращался в гладкую, коварную корку льда. Город, и без того не баловавший жителей уютом, стал напоминать каток с островками неубранного снега и чёрными, скользкими тропинками, протоптанными миллионом ног.
Именно на такой тропинке, на обратном пути из гастронома, и поскользнулась бабушка Зоя, прямо с полными сумками всего нужного, за которым она выстояла много часовую очередь.Это была мамина мама. Она жила буквально в двух улицах от нас, в такой же хрущёвке, в одиночку, дедушка давно умер три года назад, как я узнала по обрывкам воспоминаний домашних. Я и мама, по очереди навещали ее. Это была тихую, всегда немного усталая женщина с добрыми глазами и неизменным платочком на голове, как дома, так и на улице. Только на улицу она надевала платочек поновее и покрасивше. Приходя к нам в гости, Бабуля приносила иногда баночки с солёными огурцами собственного приготовления и вязанные носки или варежки, связанные веселеньким и причудливыми узорами.
Весть о том, что бабушка упала и не может встать, принесла ее соседка, бешено звонившая и стучавшая нам в дверь, когда мы ужинали. У мамы лицо стало белым, как скатерть. Отец, обычно невозмутимый, выругался сквозь зубы и бросился к выходу, на ходу натягивая зимнее пальто. Мы,я и мама, выбежали следом за ним.
В маленькой квартирке бабушки пахло лекарствами, вареньем и страхом. Она лежала на кровати, прямо в своем стареньком драповом пальто, в трюмо отражалось ее бледное лицо и искусанные губы, которые сейчас сжались от боли. Лицо её было испуганным, покрытым испариной. «Ногу… не чувствую, доченька…» — простонала она, увидев маму. Скорую ждали вечность. В голове у меня стоял гул: мысли мамы были спутанные и панические, обрывочные; отца, наоборот, сконцентрированные на действии, но с подспудной тревогой; самой бабушки, туманные, перебиваемые острыми вспышками боли. А ещё я слышала мысли соседей за стеной: «у Соколовых… старушка, наверное… хорошо, что дети смотрят…»
В больнице, в самой обычной, переполненной районной, началась рутина советской медицины для незнатных пациентов. Очередь в приёмное отделение, холодные коридоры, запах хлорки, лекарств, бинтов и безысходности. Бабушку увезли на рентген. Мы сидели на скрипучей деревянной скамье, мама безуспешно пыталась сдержать слёзы, отец молча курил у открытой настежь форточки, впуская ледяной воздух. Он очень уважал тещу, сам, рано осиротев, он видел в ней почти вторую мать.
Наконец появился врач. Хирург лет пятидесяти, в потрёпанном халате, с усталым, но умным лицом. Взгляд его был острым, оценивающим. Он держал в руках снимок.
— Перелом шейки бедра, — сказал он без предисловий, тыча пальцем в тёмное пятно на плёнке. — У женщин в возрасте, это частое дело. Особенно в гололёд.
— Что же делать, доктор? — спросила мама, в голосе её звучала мольба.
— Лежать. Вытяжение. Гипс. Через три-четыре месяца, может, с костылями… — он говорил монотонно, словно зачитывал инструкцию. Он уже давно привык давать такие отчеты перепуганным родственникам.
Но я слушала не его слова. Я слушала его мысли. Они текли параллельно, куда более сложным и откровенным потоком.
«Шейка. Классика. В её возрасте консервативно, это приговор к постели. Сгниёт за год, при хорошем уходе, это, конечно продлиться дольше. А операция есть…. Штифт. У нас старина Петрович делал бы, да он на пенсию через неделю, и ему уже всё равно. А новый, который его сменит, это я. Как раз курс в ЦИТО прошел. Но здесь, в этой конюшне… нет инструмента, нет условий. И желания у начальства нет. А если бы перевести её… ну, в 67-ю, туда я как раз перехожу… Там оборудование, там палаты человеческие. Но это ж надо квоты, места, блат… И деньги. Не официально, конечно, но… подмазать всех, от завотделением до сестёр. Чтобы взяли, прооперировали хорошо, уход был. Минимум… двести. А то и все триста. А глянь-ка на них… Рабочая семья. Отец, работяга, мать, конторщица, может учительница… Зарплаты какие? Смех. Да и на дочку свою, видать, не жалеют денег, ищь, вон как разодели ее…и… фирменные, что ли? И курточка… на пуху, импортная? И свитер хороший. Деньги на тряпки есть, а на бабку, скорее всего нет. Эх…»
Мысли его были циничными, но не злыми. Констатация факта. Такова система. Такова жизнь.
Сердце у меня упало куда-то в пол. Двести рублей. Для нашей семьи, это же сумма астрономическая. Вся папина зарплата. Но и шанс…ЕСТЬ шанс! Шанс поставить бабушку на ноги.
Доктор, закончив свой официальный монолог, уже поворачивался уходить. Мама схватила его за рукав.
— Доктор, нет ли другого способа? Может, операцию?
Врач взглянул на неё поверх очков. В его мыслях мелькнуло раздражение, смешанное с жалостью.
— Операция возможна в принципе. Но не здесь. У нас нет условий для таких вмешательств на пожилых. Риск высокий. Да и… — он сделал многозначительную паузу, — это очень дорогое удовольствие. Другой клиники, другие расходы. Вам это не по карману, поверьте.
Он ушёл, оставив нас в ледяном оцепенении. Мама тихо плакала, уткнувшись в отцовское плечо. Отец сжал кулаки, его мысли были тёмными и безнадёжными: «Двести… Триста… Где ж их взять-то? В долг? Да кто даст такие деньги? Продать что? Да чего у нас есть-то такого, что можно продать и выручить столько деньжищь?»
И тут во мне что-то щёлкнуло. Не только сострадание. Хоть мне до слез было жалко бабушку. Стратегический расчёт Елены Викторовны, холодный и чёткий. Это был шанс. Несчастье, которое открывало дверь. Дверь для легализации хотя бы части моих доходов.
Я сделала шаг вперёд.
— Мам, пап… — начала я тихо. — А что, если… спросить у этого врача подробнее? Куда можно перевести? И сколько точно?
— Что спрашивать-то, Ленка? — всхлипнула мама. — Слышала же, нам точно не по карману. Где мы такие деньги возьмём? Нас и зарплату стали задерживать, на хлеб еле хватает к концу месяца…
— Но вдруг… не так страшно? — настаивала я, стараясь выглядеть просто наивной, обеспокоенной внучкой. — Давайте хоть узнаем. А то бабушка ведь… — я кивнула в сторону палаты, куда увезли Зою.
Родители переглянулись. В глазах отца читалось отчаяние, в глазах мамы, та же безнадёга, но и слабый огонёк надежды: а вдруг?
Мы дождались, когда тот же хирург снова появился в коридоре. Я, сделав вид, что случайно оказалась на его пути, с наигранной робостью спросила: