Страница 76 из 222
Этой ночью я долго не смогла заснуть. Я стояла у окна своей комнаты в хрущёвке, глядя на тёмные очертания панельных домов, и думала о том, что стала заложником времени. Я обладала знанием, которое могло бы изменить ход истории, но была бессильна. Как семнадцатилетняя девочка, я ничего не могла сказать. Да и что говорить? Кому?Предупредить о путче? О развале? Мне бы не поверили. Сочли бы сумасшедшей. На самом деле, мой дар был микроскопическим инструментом в масштабах страны. Он мог спасти одного человека от киллера, мог помочь бандиту заключить сделку, но не мог остановить лавину, которая уже сдвинулась и потихоньку сползала вниз, круша на своем пути хоть какую то стабильность, уверенность в завтрашнем дне, планы на спокойную старость.
По телевизору начали показывать репортажи из Нагорного Карабаха, из Прибалтики, из Тбилиси. Слова «межнациональный конфликт» вошли в обиход. В школе, в их в целом интернациональной, но преимущественно русской школе, эти темы обсуждали смутно, с опаской. Но я однажды поймала в школьном коридоре обрывок яростной мысли одного из учеников, приехавшего из республики: ' всегда у них так…'. И поняла, что трещины пошли не только по экономике и политике, но и по самой ткани многонациональной страны. Это знание из будущего было самым тяжёлым: я знала, во что выльются эти тлеющие конфликты.
За громкими политическими лозунгами скрывалась всё ухудшающаяся экономическая ситуация. В магазинах стало не легче, а тяжелее. Ввели талоны на сахар, до этого на водку, что вызвало истеричные очереди и бунты у винно-водочных отделов. Исчезло с прилавков мыло, стиральный порошок, иногда хлеб приходилось ждать часами. Появились «карточки покупателя» в некоторых районах. Деньги, даже большие, как те, что получала я от Зигзага, всё чаще не помогали купить самое необходимое, теперь нужно было «доставать» практически все, а лучше, иметь блат, иначе оставалось только одно, стоять часами в огромных очередях. Инфляция, невидимая официально, ползла вверх. Зарплаты оставались прежними. У Галины Петровны и ее мужа на работе начались задержки выплат. В мыслях родителей, которые Лена теперь старалась не слушать слишком часто, поселилась новая, острая тревога: «Как дожить до получки? Хлеб по талонам… макароны только до среды… Ленке к выпускному хоть платье нормальное…где взять? что делать??? » Это был разрыв между громкими словами о «новом мышлении» и суровой бытовой реальностью, который ощущали все.
1988 год летел вперёд, набирая скорость. Это был год, когда стало можно говорить всё, но стало нечего есть. Год, когда зазвучала правда, но она оказалась страшной и неприглядной. Год, когда рухнули старые идолы, но новые ещё не были построены. Для меня, десятиклассницы Лены это был год хрупкого баланса между двумя жизнями, между знанием и бессилием, между страхом перед грядущим хаосом и странной, неуместной надеждой, что в этой новой, непредсказуемой жизни, возможно, и для неё найдётся место. Ветер перестройки дул всё сильнее, обещая для кого то свежесть, для кого то бурю. И нужно было мне заново учиться держаться на ногах, пока земля уходила из-под них.
Слова Саши Зигзага эхом звучали в голове: «Всё будет по-серьёзному». Я сжала конверт. Пятьсот рублей. Аванс. Цена, которую я уже получила. И это было только начало игры по крупному.