Страница 72 из 222
Я покачала головой. Остаться одной в квартире с этими мыслями было бы ещё хуже. Школа, несмотря ни на что, была структурированной реальностью. Уроки, задачи, расписание — это был островок знакомой логики в бушующем море абсурда.
— Пройдёт, — сказала я, надевая пальто.
Дорога до школы слилась в серую, смазанную полосу. Я шла, почти не видя окружающего, погружённая в себя. Даже мысленный гул города казался приглушённым, как будто я надела наушники из ваты. Я не пыталась его фильтровать,на это не было сил.
В школе всё было ещё страннее. Я вошла в вестибюль, и на меня обрушилась стена звуков и мыслей, от которой я едва не отшатнулась. Смех, крики, звонок, гул десятков юных, необузданных умов. Я сжала виски, делая усилие, чтобы снова отодвинуть этот шум на приемлемый уровень. Получилось лишь отчасти.
На уроках я сидела, как истукан. Физически присутствуя, мысленно находясь где-то далеко, на распутье перед той самой тёмно-красной «девяткой». На алгебре Лидия Петровна вызвала меня к доске решать задачу, логарифмическое неравенство средней сложности. Я подошла, взяла мел. Рука дрожала. Я видела условие, знала алгоритм решения,он отскакивал от зубов, как в былые времена, но мысли путались. Я делала паузы, смотрела на доску, будто впервые видя эти символы. В классе зашумели. Кто-то хихикнул. Мысль Машки, острая и ядовитая, пробилась сквозь общий гул: «Что, поэтесса, вдохновение кончилось? Или все мозги выкурила?»
Я заставила себя сконцентрироваться. Мел скрипел, выводя шаги решения. Я сделала всё верно, но медленно, неуверенно. Лидия Петровна смотрела на меня с нахмуренным лбом. В её мыслях замелькало: «Странно. Обычно щёлкает, как орехи. Не похожа на себя. Может, правда нездорова?»
— Правильно, Соколова, — сказала она наконец, но без обычного одобрения. — Садись. Ты сегодня какая-то… рассеянная.
Я молча кивнула и побрела на место. На литературе Анна Семёновна, разбирая «Вишневый сад», задала мне вопрос о мотивах героини. Я начала отвечать, снова запинаясь, путаясь в словах. Голос звучал тихо и безжизненно. Я говорила не как Елена Викторовна, видящая всю глубину текста, и не как ожившая, набравшаяся смелости Лена, а как загнанное, испуганное существо.
— Лена, ты уверена, что тебе хорошо? — прервала меня Анна Семёновна, её добрые глаза выражали искреннее беспокойство. — Ты выглядишь нездоровой.
— Голова болит, — повторила я своё оправдание, чувствуя, как краснею. — И насморк, кажется.
Она вздохнула.
— Может, в медпункт?
— Нет-нет, пройдёт, — поспешно ответила я. Уйти в медпункт означало остаться наедине с врачом и её мыслями о разводе с изменщиком мужем, что было бы ещё невыносимее.
Я видела, как на меня смотрят. Алексей и Виолетта перешёптывались, их взгляды были полны недоумения, а не прежнего уважения или опаски. Виктор с бабочками смотрел с беспокойством. Света — с сочувствием. Машка наблюдала с плохо скрываемым злорадством: её трон, хоть и пошатнувшийся, ещё не рухнул, и мой сегодняшний вид был для неё бальзамом на душу.
Только Игорь не смотрел. Он сидел, уткнувшись в учебник, но я чувствовала его внимание, тяжёлое, как свинцовая плита. Его мысли не были хаотичными. Они были сфокусированными, как луч. Он ждал. Ждал перемены, чтобы поговорить.
Когда наконец прозвенел звонок на большую перемену, я не пошла в столовую. Я просто сидела за партой, положив голову на сложенные руки, закрыв глаза. Шум вокруг был оглушительным, но я пыталась создать внутри себя тишину. Не получалось.
Рядом скрипнула парта. Я открыла глаза. Игорь сел на место впереди, повернувшись ко мне. Его лицо было серьёзным, как всегда, но в глазах не было ни осуждения, ни давления. Было просто ожидание.
— Ну? — тихо спросил он.
Я подняла голову, огляделась. Вокруг нас уже почти никого не было, народ ринулся за котлетами и компотом. Мы остались почти одни.
— Я не знаю, Игорь, — выдохнула я, и в голосе прозвучала вся моя усталость и растерянность. — Я всю ночь думала. Перебирала всё. И чем больше думаю, тем страшнее.
— И что ты надумала? — голос Игоря стал низким, опасным.
— О Зигзаге, понимаешь, он не угрожал. Он… предлагал. Очень логично. Очень разумно. И от этого ещё страшнее. Потому что он прав. Я, могу быть мишенью. И его крыша, в дальнейшем, возможно, действительно самый безопасный вариант.
Игорь молчал, его челюсти напряглись. Он достал пачку «Мальборо», потом, взглянув по сторонам, с раздражением сунул её обратно в карман.
— Давай подытожим вчерашний разговор, что он хочет? Конкретно.
— «Иногда, очень редко» помогать. Слушать людей на его переговорах. Говорить, кто что замышляет. Как живой детектор лжи. Влиять на состояние людей.
— И ты этому веришь? Что это будет «иногда»? Что он не втянет тебя глубже? Это же Зигзаг, Лена. У него на всех одна узда, выгода. Сегодня ты ему нужна для переговоров, завтра, для чего-то ещё. А послезавтра… — он не договорил, но смысл был ясен.
— Я знаю, — прошептала я. — Я всё это прогоняла в голове. Цикл за циклом. И прихожу к одному: отказ,это не выход. Это отсрочка. Он не отстанет. Если не я, то найдёт кого-то другого с похожими способностями? Вряд ли. Значит, я для него уникальна и решение многих его проблем легальным способом, не опускаясь до черного криминала, как с тем парнем, который украл товар, ну ты же помнишь? И он постарается меня заполучить. Деньгами, угрозами, шантажом… Пока что он играет в джентльмена. Но долго это не продлится.
Я посмотрела на Игоря, пытаясь донести до него весь ужас этой дилеммы, всю тяжесть выбора, который лег на мои, вернее, на наши с Леной, плечи.
— А что, если… — начал он, потом запнулся, переформулируя мысль. — Что, если уехать? Сваливать отсюда. В другой город. К родственникам.
Я горько усмехнулась.
— Куда? С документами семнадцатилетней Лены Соколовой, не окончившей школу? Хорошо, до окончания школы осталось несколько месяцев. А дальше куда? в Питер поступать? Хоть и с деньгами, но без связей? И главное — зачем? Чтобы всю жизнь бежать и прятаться? Я уже попробовала прятаться. Он нашёл за неделю. Нет, Игорь. Бегство, это не решение. Это капитуляция. И она тоже имеет свою цену.
Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь отдалённым гомоном из столовой и скрипом двери в дальнем конце коридора.
— Значит, соглашаешься? — наконец спросил он, и в его голосе не было упрёка. Было лишь желание понять.