Страница 60 из 222
Парадокс. Узнав, что ты не одинок, можно почувствовать себя еще более одиноким. Потому что этот «другой» — не друг. Он — незнакомец с неясными намерениями и силой, равной твоей, если не большей. Я поделилась своей самой страшной тайной с Игорем, и это сблизило нас. Но этот мужчина… с ним я не могла бы поделиться ничем. У нас был общий секрет, который делал нас потенциальными врагами или соперниками. Теперь моя тайна была не только моей — она была *нашей*. И он теперь знал мое лицо. Он видел, где я вышла. Он мог меня искать. От этой мысли становилось физически дурно.
Чувство уязвимости и слежки.
Весь мир внезапно накренился. До этого я боялась Зигзага, опасалась внимания органов. Но это были опасности извне. Теперь угроза проникла внутрь самой сердцевины моего существа. Если есть он, то сколько их? Может, они наблюдают? Партия, КГБ, они бы ведь не упустили такой инструмент. Мысли путались, нагнетая паранойю. Каждый мужчина в возрасте, с портфелем, теперь будет вызывать панику. Каждый пристальный взгляд в метро, будет казаться тем самым, оценивающим.
Я медленно, как во сне, нагнулась и подняла свой портфель. Постояла еще минуту, приходя в себя. Ноги были ватными. Нужно было двигаться, переходить на кольцевую, ехать домой. Но как ехать? Что, если он вышел на следующей станции и ждет меня на переходе? Что, если он уже звонит кому-то, описывая «юную, необученную особь, замеченную на „Белорусской“»?
Я заставила себя сделать шаг. Потом еще один. Я шла по платформе, озираясь, чувствуя себя абсолютно беззащитной. Мой дар, моя главная сила, внезапно обернулась против меня. Он сделал меня видимой для тех, кого я боялась увидеть больше всего.
Уже дома, запершись в комнате, я долго сидела на кровати, не включая свет. Перед глазами стояло его лицо. Невозмутимое. Анализирующее.
Я думала рассказать Игорю. Но язык не поворачивался. Как объяснить этот вид ужаса? Он защитил бы меня от бандитов, от вымогателей. Но как защитить от того, кто может услышать его собственные защитные мысли? Как защитить от тени в собственной голове?
Эта встреча перечеркнула все. Теперь было «до» и «после». «До» — я была уникальным чудовищем, пытающимся приручить себя. «После» — я стала частичкой неизвестной экосистемы, правил которой не знала, а обитатели которой могли быть кем угодно. Учителями? Надзирателями? Охотниками?
В ящике письменного стола лежало поляроидное фото, где мы с Игорем смеемся. Там был простой, понятный мир: мы, музыка, молодость. Теперь тот мир казался хрупким мыльным пузырем, за которым уже сгущались совсем другие, куда более сложные и страшные сумерки. И где-то в этих сумерках, в лабиринте московских улиц и институтов, был человек в сером пальто, который теперь знал о моем существовании. И это знание висело между нами невидимой, грозной нитью, от которой зависело все, что будет дальше.