Страница 6 из 222
Глава 2
Алгебра справедливости
Прошло три дня. Три дня, за которые я научилась прокладывать дорогу до школы, и выбрала самый наикратчайший путь. Три дня, в течение которых я пыталась найти баланс между молчаливой, съёжившейся Леной, которой все привыкли, и собой — Еленой Викторовной, для которой молчание в ответ на глупость было физически мучительно.
Школа поражала контрастами. Мой старый, отточенный ум, привыкший к структуре, логике и хотя бы видимости уважения, сталкивался с хаосом подросткового коллектива. Учителя здесь были не коллегами, а уставшими надзирателями. Лидия Петровна, преподаватель алгебры, вела урок с таким видом, будто отбывала последние годы каторги. Её мысли, которые я теперь, к своему ужасу, могла улавливать, крутились вокруг очереди за лекарствами во всех аптеках Москвы для больной матери и вечного желания, чтобы этот день поскорее кончился.
Самостоятельная работа по алгебре была примитивной, нахождение интегралов и второй производной. Для меня, тридцать лет преподававшей высшую математику, это было уровнем устного счёта. Я решила всё за десять минут, аккуратно оформила в тетради, используя чёткий, но еще детский почерк, к которому невольно вернулась, и сдала первой.
Лидия Петровна, проверяя работы на перемене, подозвала меня к столу. В её голове бушевал ураган из недоверия и раздражения.
— Соколова, — сказала она, тыча красной ручкой в мою тетрадь. — Это ты сама решала?
Я встретила её взгляд. В её мыслях плавало: «Списала. Обязательно списала. У неё всегда двойки были. Не могла так вдруг… И почерк какой-то другой что ли стал…»
— Сама, Лидия Петровна, — ответила я спокойно. Я стала заниматься с соседкой. Она профессор в Тимирязевке.
Ложь далась легко. Соседка-пенсионерка Валентина Ивановна действительно существовала, но думала только о ревматизме и ценах на колбасу. Но звучало все равно это правдоподобно.
Учительница ещё раз пристально посмотрела на меня, потом на безупречные решения. Внутренний монолог её был красноречив: «Поставить пять? Но тогда все подумают, что спустила. Да и неудобно как-то — Соколова вдруг пятёрку… Четыре — и всё. Пусть и за это благодарна будет.»
— Четыре, — буркнула она, выведя аккуратную цифру в журнал. — Вижу, что стараешься. Продолжай в том же духе, не растрачивай свое рвение на что-нибудь другое.
Первый успех. Хоть и мизерный, обесцененный подозрением, но успех. В классе на меня никто не обратил внимания — четвёрки были не в диковинку. Но для меня это был первый камень в фундамент нового «я».
Настоящее испытание ждало на литературе. Учительница, Анна Семёновна, женщина лет тридцати с добрыми, усталыми глазами, в тот день явно мучилась мигренью. Она говорила тихо, придерживаясь за край стола, и её мысли были сплошной белой болью, сквозь которую едва пробивались обрывки лекции о гражданской лирике Евтушенко.
Боль была такой яркой, такой навязчивой в общем мысленном фоне, что я не выдержала. Это было иррационально, инстинктивно. Я смотрела на неё и мысленно, очень тихо, как будто убавляя громкость радио, послала… не знаю, что именно. Ощущение прохладного ветерка? Лёгкости? Я просто очень сильно «захотела», чтобы ей стало легче.
Анна Семёновна вдруг замолчала на полуслове. Провела рукой по вискам. Глубоко вздохнула. В её мысленном потоке боль отступила, сменившись чистым, безмолвным удивлением. «Странно… прошло. Как будто рукой сняло.» Она новым, посветлевшим взглядом обвела класс, её взгляд на секунду задержался на мне. В её глазах стоял немой вопрос. Я опустила глаза, сконцентрировавшись на учебнике, чувствуя странную смесь смущения и удовлетворения.
Но школа — это не только уроки. Это социум в его самом жестоком, первобытном виде. И я быстро поняла, почему старая Лена была так замкнута.
Царицей нашего 10 «Б» была Мария Скачкова, но все звали её Машка. Высокая, статная, с модной химической завивкой и мастерским начесом, а также дорогим (по тем временам) болгарским костюмом синего цвета, который она умудрялась носить с вызывающей небрежностью. Она была дочерью заведующего райпищеторгом, и это давало ей доступ к дефицитным джинсам, импортной жвачке и чувству безнаказанности. Её мысли были потоком самолюбования, расчёта и холодной жестокости: «Посмотрю, как она покраснеет», «Скажу, что это он на неё посмотрел», «Отберу и выброшу — всё равно никто за неё не заступится».
И у неё была моя, вернее, Ленина, тайна. В первый же день, роясь ящиках старого письменного стола, я нашла потрёпанную тетрадь в клетку, испещрённую стихами. Наивными, немного корявыми, но искренними. И большая часть из них была посвящена Алексею.
Алексей был другим полюсом класса. Блондин с тщательно уложенной модельной стрижкой, с губами, которые девчонки нахально называли «чувственными», и с твёрдым, чуть выдающимся подбородком, выдававшим капризную волю. Он был «мажором» — отец его, ходили слухи, был каким-то большим начальником в комитете. Учителя с ним говорили мягко, почти заискивающе. Он вёл себя манерно, бросал портфель на парту, как будто делал всем одолжение своим присутствием, и снисходительно принимал знаки внимания. Его мысли были удивительно пусты: о новой куртке из ГДР, о новом фильме на видеокассете, о том, как бы улизнуть с тренировки по баскетболу, о тупых одноклассниках, которые его не стоят, и о пышных формах одноклассниц.
Любовь Лены к этому пустоголовому типу вызывала у меня, старой женщины, лишь тяжёлое недоумение. Но именно эта любовь давала Машке оружие. Она, как я выяснила из мыслей Машки, вытащила ту самую тетрадь со стихами из сумки лены во время урока физкультуры, и теперь методично травила Лену. Были и намёки прямо на уроке: 'Ой, интересно, а есть ли у нас в классе поэты, точнее поэтессы! Леша, представь, что тебе посвятили целую поэму!
Или на перемене вдруг резко крикнула Лене на ухо. — "Что сидишь молча? Что-то вдохновеньице не идёт?'. Были и шепотки с подружками, после которых все оглядывались на меня и хихикали. Это было не просто издевательство. Это была система подавления, и Машка была в ней виртуозом. Наверное за эти несколько дней я не давала Машке той реакции, которую она от меня ждала, что несказанно разочаровывало ее, и наводило на мысли и какой -нибудь мерзкой пакости.