Страница 43 из 222
Глава 16
Новый 1988 год
Конец декабря пришёл в Москву не снежной сказкой, а промозглой, тоскливой слякотью. Дождь, перемешанный с мокрым снегом, заливал асфальт, превращая дворы в грязевые ванны, а души в комки промокшей ваты. Воздух пропитался запахом сырой шерсти, гари из труб и вечной очереди за мандаринами, которые обещали выбросить к празднику. Но даже в этой серой, безнадёжной хмари по городу начинала бродить едва уловимая, но упрямая энергия ожидания. Новый год. Последний рывок перед праздником, когда даже советская действительность на время отступала, уступая место иллюзии тепла, изобилия и чуда.
Для меня, Лены-Елены Викторовны, этот праздник был двойным испытанием. С одной стороны, ностальгия по другой жизни, по запаху мандаринов и ёлки из детства, которое теперь было в будущем. С другой первая встреча Нового года в этом теле, в этой семье. И я решила сделать что-то, чтобы хоть как-то обозначить этот рубеж. Не только для себя.
За неделю до тридцать первого декабря, отстояв в бесконечной очереди за «Оливье» (огурцы, колбаса, яйца, зелёный горошек и всё по отдельности, потом дома смешать), я свернула в сторону от толпы, идущей с «Гастронома», и углубилась в лабиринт местного рынка. Это была не официальная ярмарка, а стихийное скопление «барахолки» у станции метро. Здесь, под мокрыми брезентовыми тентами и просто с расстеленных на земле клеёнок, шла своя, бойкая торговля всем, что не вписывалось в плановую экономику: самодельными свитерами, польской косметикой, старыми книгами, трофейными часами, разномастным хламом и иногда, если сильно повезет, настоящими сокровищами.
Воздух был густым от запахов влажной одежды, жареных семечек, дешёвого одеколона «Шипр» и человеческого пота. Я пробиралась между рядами, прислушиваясь к разговорам и мыслям: «…тридцать за свитер, последняя цена…», «…это ж настоящая японская батарейка, видишь, надписи…», «…увезти бы это всё и продать в области…». Фоновый гул был таким плотным, что мне приходилось сознательно отстраняться, чтобы не потеряться в нём.
И тут я увидела. На краю одного из прилавков, на потёртом бархатном лоскутке, лежал он. Брелок. Не советский унылый значок или пластмассовая безделушка. Это был миниатюрный, мастерски выполненный мотоцикл из полированного серебра. Каждая деталь была проработана с ювелирной точностью: изящный изгиб рамы, крошечные спицы колёс, даже сиденье с едва заметным рельефом. Он блестел тусклым, благородным светом даже под низким свинцовым небом. И на бензобаке была выгравирована чёткая, английская надпись: «Harley-Davidson».
Что-то ёкнуло у меня внутри. Не просто восхищение мастерством. В памяти всплыл образ: тёмно-красная «девятка», уверенно рассекающая ночные улицы, и человек Игорь, который говорил, что хочет накопить на свой собственный мотоцикл. Этот брелок был бы идеальным дополнением к связке его ключей. Неподдельным, личным, не похожим на стандартный подарок «от благодарного партнёра».
Я протянула руку, взяла брелок. Он был тяжёлым, холодным, приятным на ощупь. Продавец, мужик лет пятидесяти с хитрыми глазами и щетиной, тут же оживился.
— Глаз-алмаз, девица! — просипел он, пахну на меня перегаром и луком. — Вещь! Не наш, заграничный. Трофейный, можно сказать. Настоящий харлей, в масштабе. Серебро 925-й пробы. Коллекционная редкость.
— Сколько? — спросила я, уже чувствуя, как в кармане жмётся кошелёк с деньгами, оставшимися после покупки золотых серёг.
Он прищурился, оценивая мою скромную школьную форму и старенькое пальто.
— Для тебя… семьдесят рублей. Последняя цена.
Я чуть не поперхнулась. Семьдесят! Это больше двух недель маминой зарплаты. Нелепая, безумная сумма за безделушку. Но я уже не могла оторвать взгляд от миниатюрного мотоцикла. Он был совершенен. И он был для него.
— Дорого, — выдохнула я, стараясь звучать разочарованно. — двадцать.
— Шутишь? — фыркнул продавец. — Сам бы за двадцать не взял. Сорок пять. Моя совесть не позволяет меньше.
— Тридцать, — сказала я твёрже. — Больше нет.
Мы торговались ещё минут десять. В его мыслях я ловила жадное желание сбыть вещь, купленную, вероятно, за бесценок у какого-нибудь иностранца, и в то же время страх продешевить. В конце концов, мы сошлись на тридцати двух рублях. Неимоверных, сумасшедших деньгах. Я, краснея от собственной расточительности, отсчитала купюры — две по десять, одну по пять рублей мелочью два рубля. Он, довольно кивнув, завернул брелок в обрывок газеты «Правда» и сунул мне в руку.
— Носи на здоровье. Или дари. Такой подарок, на века.Я спрятала свёрток в самый глухой карман сумки, рядом с кошельком, где теперь оставалось жалких пять рублей. Сердце колотилось от смеси восторга и ужаса. Тридцать два рубля! На них можно было бы купить новые брюки или пару блузок. А я променяла их на серебряную безделушку для одноклассника, с которым у меня были деловые, опасные и крайне неоднозначные отношения.
Но, идя обратно к метро, сквозь толчею и дождь, я чувствовала странное, тёплое удовлетворение. Это был не просто подарок. Это был знак. Знак того, что я, застрявшая в этой эпохе, начинаю не только выживать, но и жить. Чувствовать, хотеть, делать нерациональные, чисто человеческие поступки. Дарить, а не только получать или защищаться.
* * *
Тридцать первого декабря в нашей квартире пахло праздником. Не тем показным, с шиком, который я помнила из своего будущего, а скромным, бедным, но оттого каким-то особенно трогательным. Пахло жареной курицей, это было почти настоящее чудо, добытое Галиной Петровной по блату, через подругу с птицефабрики, маринованными грибами, хреном, который отец сам натирал на тёрке,и, конечно, «Оливье» и Селедка под шубой. Я, вооружившись опытом нескольких десятков лет и скрываемым от мамы знанием о будущих кулинарных изысках, сделала этот салат почти идеально: не переборщила с майонезом из треугольного пакетика, идеально сварила яйца, картошку и морковь, мелко нарезала всё. Салат получился таким, каким его и задумывали когда-то во Франции — сытным, свежим, сбалансированным. Мама, попробовав, даже ахнула:
— Ленка, да ты прямо… поваром родилась! Откуда только научилась?
— В книжке прочитала, — соврала я, пряча глаза. — В библиотеке взяла «Домоводство».