Страница 42 из 222
Я замерла, сфокусировавшись на этой мысли. Она шла из левого ряда, с парты у окна. От Кати. Тихой, незаметной Кати, которая всегда сидела одна, уткнувшись в книгу, с которой никто не дружил. Девочки из бедной семьи, отец грузчик-алкоголик, мать воспитательница в детском саду. Она одевалась в старые, перешитые вещи, носила очки в толстой роговой оправе и всегда, всегда смотрела на таких, как Машка и Виолетта, с каким-то немым, голодным восхищением. Я раньше ловила её мысли, это были сплошные фантазии о красивой одежде, о внимании мальчиков, как влюбится в нее Леша, о том, чтобы быть не серой мышкой, а яркой птицей. И в этих фантазиях всегда мелькали золотые блики.
Теперь в её мыслях был только ужас.
На большой перемене я подошла к Игорю. Он стоял у своего привычного места у стены, наблюдая за суетой.
— Это Катя, — тихо сказала я ему.
Он не удивился. Кивнул.
— Видел, как она в раздевалку заходила, когда мы все уже выходили. Сказала, что в туалет.
— Надо поговорить.
— Она не признается.
— Признается. Она уже на грани. Надо помочь ей это вернуть, чтобы не нашли у неё.
Мы подождали конца уроков. Проследили, когда Катя, сгорбившись, поплелась домой, и догнали её во дворе школы. Она увидела нас и попыталась ускорить шаг, но Игорь легко нагнал её, встав на пути.
— Кать, нужно поговорить.
— Мне некогда, — пробормотала она, не глядя.
— Это про кулон Виолетты, — тихо сказала я.
Она остановилась, как вкопанная. Лицо её стало абсолютно белым.
— Я… я не брала. Я ничего не знаю.
— Мы знаем, что это ты, — сказал Игорь. Не грубо. Просто констатировал. — Видел, как ты возвращалась в раздевалку. И Лена… Лена чувствует такие вещи, она видит вранье насквозь.
Катя посмотрела на меня, и в её глазах был уже не просто страх, а суеверный ужас. Слухи о моих «способностях» уже ходили по школе.
— Я… я просто посмотрела… — начала она, и губы её задрожали.
— Где он? — спросила я мягко. — Он у тебя?
Она кивнула, едва заметно, и крупные слёзы покатились по её щекам из-под толстых стёкол очков.
— В… в пенале. За подкладкой. Я не хотела продавать! Честно! Я просто… хотела иногда доставать и смотреть. Он такой красивый… Она даже не ценит! У неё таких много! А у меня… у меня ничего никогда не было красивого…
Она разрыдалась, прикрыв лицо руками. Мы увели её в сторону, под сень голых тополей, подальше от чужих глаз.
— Катя, — сказала я, положив ей руку на плечо. — Тебя сейчас могут посадить. Или выгнать из школы. Твою маму уволят с работы, если милиция придёт. Ты этого хочешь?
— Нет! — простонала она.
— Тогда его нужно вернуть. Так, чтобы никто не знал, что это ты.
— Но как? Все уже ищут! Если его найдут у меня…
— Его найдут не у тебя, — сказал Игорь. — Его найдут у Виолетты. Вернее, он «найдётся». Ты должна его подкинуть. Сегодня же. В её вещи. В карман того пальто, что висит в школьном гардеробе. Они с Машкой еще будут какое то время убираться в классе, сегодня их очередь дежурить, так что, тебе повезло. Ты успеешь.
Катя смотрела на нас, как на спасителей, посланных с неба.
— А если кто-то увидит?
— Никто не увидит. Все на уроках или уже разошлись. Иди. Сейчас. Мы тебя прикроем.
Она кивнула, вытерла слёзы кулаком и побежала обратно к школе, сутулясь и оглядываясь. Мы пошли за ней на почтительном расстоянии. Видели, как она, озираясь, юркнула в дверь. Через пять минут выбежала обратно, уже без слёз, но вся дрожащая.
— Всё? — спросил Игорь.
— Всё. В левый карман её синего пальто. Того, что с мехом на капюшоне.
— Иди домой, — сказала я. — И забудь. Как страшный сон. Никогда, слышишь, никогда так больше не делай. Зависть очень плохой советчик.
Она кивнула и почти бегом пустилась прочь, как будто за ней гнались призраки.
На следующий день в школе царило ликование. Вернее, всеобщее облегчение. Часики «чудесным образом» нашлись! Их обнаружила сама Виолетта, полезшая в карман за перчаткой. Радости её не было предела. Мама Виолетты, хоть и осталась при своём мнении о «распущенности и воровских наклонностях» в нашей школе, но милицию вызывать передумала. Директор отделался на срочной линейке общими фразами о «бдительности» и «сохранности личных вещей». Скандал замяли.
Волнение улеглось. Только я знала правду. И Игорь. Мы сидели на нашей скамейке после уроков, и он курил, глядя куда-то вдаль.
— Жалко её, Катю, — сказал он наконец.
— Да, — согласилась я. Но она получила урок. И мы ей помогли. Иногда помощь это не сделать за человека, а дать ему шанс исправить свою ошибку, пока не стало поздно.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое уважение, смешанное с грустью, затаенная тоска, настороженность.
— Ты странная, Лена. Иногда кажешься старше всех нас вместе взятых.
— Наверное, наследство бабушки из Ленинграда не только золотые серёжки включало, — пошутила я слабо.
Он фыркнул, но не стал допытываться. Мы сидели в тишине, наблюдая, как снежинки, еще декабрьского снега медленно кружатся в воздухе. Я думала о Кате. О её голодных глазах, смотрящих на чужое золото. О Виолетте, живущей в своём хрустальном замке, который она даже не ценила. И о том, как тонка грань между простым желанием и преступлением. И как легко можно сорваться в пропасть, если вовремя не остановиться. Нам с Игорем пока повезло, мы имели большие деньги, но не пустились во все тяжкие. И Катю мы остановили.
Это был маленький, тихий подвиг в нашей странной, полной опасностей жизни. Подвиг не с пистолетом в руках на пустыре, а с пониманием в сердце и решительностью в школьном дворе. И он принёс странное успокоение.
Мы были не только теми, кто выживает в мире Зигзага. Мы могли быть и теми, кто помогает выжить другим в их маленьких, но таких важных катастрофах. Это давало какую-то надежду. Надежду на то, что не всё ещё потеряно.
Игра продолжалась…