Страница 31 из 222
— Он открыл дверь, — говорил Игорь, куря у нашей привычной стены котельной. — От него за версту портяжкой и махоркой несло. Глаза… пустые такие. Как у того вышибалы в «Гавани», только хуже. Я протянул пистолет и сотню. Сказал, что отец передал.
— И что?
— Он взял, посмотрел и сразу сказал: «Затворная задержка сломана. Стреляли, суки, не чистя. Кто?». Я соврал, что отец на соревнованиях. Он посмотрел на меня и просто сказал: «Брешешь, наверное».
Я представила этого сухого, исстрадавшегося человека, в чьих глазах навсегда остались афганские горы и смерть.
— И что дальше?
— Потом он схватил меня за плечо. Сильно. Рука у него, хоть и трясётся, но как тисками. И говорит… — Игорь замолчал, затянулся, выпустил дым струйкой. — Говорит: «Времена начинаются, пацан. Лихие. Лютые. Деньги будут пахнуть кровью. И этот ствол не поможет. Он только притянет беду. Лучше учись. Или иди в армию по-честному. А в это… не лезь. Там для таких, как ты, места нет. Только могила.»
От его слов по спине побежали мурашки. Дядя Юра видел насквозь. Видел не только пистолет, но и тень Саши Зигзага, и наше с Игорем вовлечение в эту взрослую, грязную игру.
— И что ты сказал?
— Что понял. Он сказал зайти через неделю. И деньги не взял. Сказал, что долг отдаёт отцу.
Мы помолчали. Слова афганца висели в холодном воздухе между нами, как пророчество. «Им обычно не позавидуешь». Да уж, не позавидуешь.
* * *
А в школе тем временем началась новая, тихая игра. Девочки, особенно те, что были подальше от Машкиной орбиты, стали осторожно зондировать почву для новых сплетен. Света, та самая, что сочувствовала, как-то на переменке, краснея, сказала:
— Лен, а Игорь-то тебя часто провожает. Он же раньше с девочками вообще не общался.
— Мы дружим, — отмахивалась я.
— Да-да, «дружат они», — подхватила Ольга, более бойкая. — А он на тебя как смотрит! Особенно когда ты у доски. Я замечаю.
Я пыталась не обращать внимания, но эти намёки делали своё дело. Теперь я сама стала ловить себя на том, что замечаю его взгляд. Раньше он был просто частью пейзажа — нейтральным, оценивающим. Теперь я искала в нём оттенки. И находила. Заботу, когда я, измотанная потоком чужих мыслей, сидела, закрыв глаза на перемене. Лёгкое раздражение, когда я нервничала из-за какой-нибудь ерунды. И что-то ещё, тёплое и необъяснимое, когда мы шли вместе после школы, и разговор на минуту прерывался, и в тишине было слышно только наш шаг по промёрзшему асфальту.
Я пыталась заглянуть в его мысли на этот счёт. Но наталкивалась на удивительно крепкий, почти железный барьер. Мри мне его внутренний монолог становился скупым, обрывистым, как военные команды: «Надо не опоздать», «Завтра контрольная», «Отец опять будет допрос устраивать». Чувства, если они и были, прятались где-то очень глубоко, под слоями мужской сдержанности, которую воспитал в нём отец-офицер, и под врождённым неумением говорить о таком.
И как-то само собой наша дружба стала тише, но… плотнее. Мы меньше говорили о моих способностях и опасностях, которые за ними следовали. Теперь мы могли просто молча идти от школы до метро, и это молчание было не неловким, а спокойным, обжитым. Иногда он покупал мне вафельный стаканчик с пломбиром в киоске у перехода. «На сдачу с тех ста рублей», — бурчал он, отворачиваясь. Иногда я помогала ему с сочинением по литературе, ненароком выдавая такие мысли о Блоке или Ахматовой, что он только качал головой: «Откуда в тебе это? Я в учебнике такого не читал». Я отшучивалась: «Бабушка из Ленинграда была начитанная».
Баланс был хрупким, но он держался. На взаимном уважении, на той самой, ещё не названной вслух привязанности и на ощущении, что мы в одной лодке, плывущей по очень бурному и незнакомому морю.
Именно в один из таких относительно спокойных дней всё и завертелось. Опять.
Мы вышли из школы, я уже почти расслабилась, слушая, как Игорь строит планы сходить в «Мелодию» — посмотреть, не завезли ли что интересное. День был серым, морозным, но безветренным. На душе, впервые за долгое время, было почти мирно.
И тут из-за угла, бесшумно, как призрак, выползла тёмно-красная «девятка».
Моё сердце провалилось куда-то в пятки. Машина остановилась прямо напротив нас. Оба передних стекла были опущены. За рулём сидел незнакомый мужик, коренастый, с лицом боксёра, вышедшего в тираж. А на пассажирском сиденье, сложив руки на рамку окна, сидел он. Саша Зигзаг. На нём была та же тёмная кожаная куртка, Он улыбался нам, но мысли его были не просто серьёзными — они было собранными, напряжёнными, как у хирурга перед сложной операцией. Ни тени прежней полуироничной вежливости.
Он посмотрел прямо на меня. Его взгляд постепенно стал тяжёлым, неумолимым.
— Лена, — позвал он, не повышая голоса, но так, что слово прозвучало чётко, как выстрел. — Садись. Срочно. Твой друг тоже, если хочет.
Это не было предложением. Это был приказ. Обжалованию не подлежал. По его лицу и по тону было ясно, на этот раз «дело» было не про переговоры в душном ресторане. Оно пахло чем-то другим. Чем-то острым, металлическим и очень, очень нехорошим.
Я замерла, чувствуя, как холодный пот выступает под мышками, несмотря на мороз. Игорь шагнул вперёд, встав между мной и машиной, но это был жест бессилия. Против этой машины, против этого человека, против того, что он нёс с собой, мы были беспомощны.
Игра в относительно спокойную школьную жизнь с наследством и первой любовью только что закончилась. Начиналось что-то новое.
И от этого в горле встал ком. Я сделала первый шаг к машине, ну что, попробую сыграть, хоть вничью.