Страница 30 из 222
Глава 10
Волны и камешки
Школа после истории с «Гаванью» и откровений с Игорем стала для меня странным местом. С одной стороны, привычные стены, запах мела и столовки, скучные голоса учителей. С другой,я теперь видела все совсем иначе. Видела не просто класс, а сложную, пульсирующую сеть из отношений, обид, зависти и мелких амбиций. И я не просто видела. Я слышала. Фоновый гул мыслей на перемене был похож на рой разъярённых пчёл: «она дура», «он посмотрел», «не смог списать», «мама опять будет орать», «хочу такие джинсы, куртку, заколку, ботинки». Я научилась отстраняться, делать этот шум похожим на отдалённый шум дождя. Но иногда отдельные «капли» пробивались очень чётко.
Именно так я и узнала о сплетнях. Не потому что мне кто-то сказал. Потому что я их слышала.
Тот день, когда мы с Игорем уезжали от школы на машине Саши, не прошёл незамеченным. Машка со своей бандой как раз выходили из фойе, облизывая губы после лимонада «Буратино». на следующий день я почувствовала её взгляд, как укол булавки в спину, а потом поймала обрывок мысли, яркий и ядовитый: «Смотри-ка, на бандитской тачке укатила. Договорилась, видать, по полной программе.»
Потом пошли волны. Они расходились по классу, обрастая подробностями.
От парней я слышала разное… Например, как коридоре, где стояли Миша, Сергей и ещё пара ребят, вёлся тихий, но оживлённый разговор. Мысли Миши были самыми громкими:
«Говорят, у Зигзага всегда такие были, чудноватые. Чудаки, которые его чем то притягивают. Вот и Ленку приспособил. Не зря она так резко поумнела.»
Это было одновременно и лестно, и страшно. Меня возводили в ранг какого-то странного атрибута бандита. Сергей мысленно с ним спорил, его внутренний голос звучал спокойнее и рациональнее:
«Бред. Скорее, через Игоря вышли. Игорь-то сын офицера. Может, чем и приглянулся именно он Зигзагу. А она просто рядом посидела, не отправлять же ее одну домой. Или просто подвезли. Но факт: она теперь типа блатная. Она в другой стае.»
«Блатная». Эти слова почему-то больно кольнули. Я и раньше не была «ихней», но теперь между мной и классом пролегла невидимая, но прочная стена из страха и непонимания. Витя, тот самый, с бабочками, тихо мечтал у окна: *«А может, он Саша Зигзаг ее просто любит? Она стала красивая…»* Его мысль была такой наивной и чистой на фоне всего этого цинизма, что мне стало почти жаль его разочаровывать.
От девочек шло другое, более липкое и ядовитое вещание. Машка была там главной радиостанцией.
«Продажная тварь. Сначала стишки похабные, теперь на машинах. Уж не знаю, что она там делает, но явно не уроками занимается. И глаза… мутные какие-то. Не иначе как не спит по ночам, а что она тогда там делает, и с кем…»
Её подруга Лариска поддакивала, но её мысли были полны жадного любопытства: «Зато, наверное, денег куры не клюют. И одежду дорогую напокупала. Вот бы хоть толику такой „удачи“… Хотя нет, лучше уж без этих бандитов. Страшно…»
И только тихая Света, та самая «крольчиха», думала что-то человеческое: «Бедная Лена… Она как будто испуганная всегда. Может, он её заставил? Шантажирует? Надо бы поговорить…» Но её мысль тонула в общем хоре злорадства и зависти.
Я делала вид, что ничего не замечаю. Ходила с высоко поднятой головой, отвечала на уроках, когда спрашивали. Но внутри всё кипело. Мне, взрослой женщине, было противно и смешно от этой подростковой возни. Но Лене, шестнадцатилетней Лене, которой я тоже отчасти была, было обидно и больно. Я не просила этого внимания. Я не хотела быть ни бандитской прорицательницей, ни, тем более, продажной девчонкой. Я просто хотела выжить и как-то устроиться в этом безумном мире.
А потом случилось с серёжками. Моя неосторожность. На уроке физики просто поправила волосы, заправляя их за ухо. И в тусклом свете класса камешек гвоздиков блеснул — не крикливо, но очень заметно. Особенно для таких профессионалов зависти, как Машка.
Я почувствовала её взгляд ещё до того, как она открыла рот. Ощущение было таким, будто на меня навели лазерный прицел.
— Ой, Леночка, — её голос прозвучал сладко-сиропно, заставив смолкнуть гул в нашем углу класса. — А серёжечки-то новые? Покажи-ка поближе. Где взяла? Неужто подарииили?
Всё внутри у меня сжалось. Игорь, сидевший через проход, резко выпрямился. Мысли вокруг нас замерли, все ждали спектакля.
Я повернулась к ней. Надо было что-то сказать. Быстро. Объяснение должно быть железным.
— Подарили, — буркнула я, стараясь звучать максимально безразлично, и попыталась отвернуться.
— Кто же это такой щедрый? — не отставала она, и её мысленный поток был полон ликования: «Попалась! Сейчас всем покажу, какая ты!» — Неужели наша скромность уже позволяет бриллиантики носить? Или это фианит?
«Бриллиантики». Она специально так сказала, чтобы унизить. И тогда в моей голове, в той части, где жила Елена Викторовна, холодно щёлкнуло. Нужен был миф. Красивый, законченный и неуязвимый. Я посмотрела Машке прямо в глаза, и мой голос прозвучал ровно и спокойно, как будто я объявляла тему урока:
— Наследство. От любимой двоюродной бабушки из Ленинграда. Она недавно умерла. Больше никого не было у нее, кроме нас. Вот и всё.
Тишина, которая воцарилась, была почти физической. «Наследство». «Бабушка из Ленинграда». Это было гениально. Это объясняло всё: и мою внезапную уверенность, и «дутики», и даже странности в поведении — горе-то, потеря. На лице Машки замелькала целая гамма эмоций: разочарование, что не удалось уличить, жадное любопытство «А что ещё она получила?», и, наконец, вымученное, неискреннее сочувствие.
— Ой, извини… не знала… — пробормотала она и отошла, проиграв битву.
Легенда прижилась мгновенно. Теперь я была не «странной Ленкой», а «Ленкой, которой подфартило с наследством». Ко мне потянулись с новым выражением лиц. Одни с подобострастием: «Лен, одолжи хоть рублик на неделю?». Другие с откровенной корыстью: «Слушай, а бабушка твоя не коллекционировала марки или пластинки?». Это было другое внимание, но оно утомляло не меньше. Я стала ещё больше ценить тишину и простое присутствие Игоря, который не лез с вопросами и не смотрел на меня как на кошелёк с ножками.
* * *
Тем временем Игорь занимался своим делом. Он рассказал мне про поход к другу отца, вечно пьяному афганцу по имени дядя Юра. Рассказывал скупо, но по деталям я могла представить картину.