Страница 212 из 222
Глава 74
Возвращение
Комната пропала.
Это произошло не вдруг, не резко, скорее, как медленное растворение. Сначала исчезли стены, потом пол, потом потолок. Серая бесконечность вокруг меня начала бледнеть, таять, превращаясь в прозрачную дымку. Я чувствовала, как что-то тянет меня вверх, как будто я всплываю из глубокой воды после долгого ныряния. В ушах зашумело, и этот шум был похож на звук моря, такой же бесконечный, такой же успокаивающий.
Свет становился ярче, теплее, и я поняла, что это не свет из моей внутренней комнаты, это настоящий свет. Свет кабинета. Свет реального мира. Он просачивался сквозь веки, сквозь кожу, сквозь всё моё существо, возвращая меня к жизни.
Вокруг меня начало постепенно светлеть. Сначала появились размытые пятна, оранжевые, коричневые, белые. Они кружились, переливались, как масло на воде. Потом они начали складываться в формы, в предметы, в лица. Я с трудом различала их, но с каждым мгновением картинка становилась чётче.
Я услышала щелчки. Ритмичные, настойчивые, как тиканье часов в тихой комнате. Они звучали где-то рядом, потом отдалялись, потом снова приближались.
— Лена, возвращайся, — услышала я голос. Он звучал издалека, как будто через толстую стену, но с каждым разом становился ближе, отчётливее. Голос был мужским, знакомым, но я никак не могла вспомнить, кому он принадлежит.
Щелчок.
— Лена, возвращайся.
Щелчок.
— Возвращайся, Лена.
Ещё щелчок. Пальцы двигались перед моими глазами, приближаясь и отдаляясь, как маятник гипнотизёра. Я пыталась сфокусироваться на них, но они расплывались, оставляя за собой светящиеся следы.
Зрение окончательно прояснилось не сразу. Сначала я увидела только очертания, высокий человек надо мной, его руку, пальцы, которые всё ещё щёлкали. Потом изображение стало чётче, резче, и я увидела Александра Петровича. Он наклонился ко мне, его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, настолько близко, что я чувствовала его дыхание. В его серых глазах, которые ещё недавно гипнотизировали меня, погружая в глубины моего собственного сознания, теперь была обычная человеческая усталость и лёгкое беспокойство. Он щёлкал пальцами правой руки перед моим лицом, указательный и большой палец соединялись и резко разжимались, издавая тот самый щелчок, который я слышала сквозь пелену.
— Лена, возвращайся, — повторил он. В его голосе слышалась настойчивость, но не давление. Он ждал.
Я моргнула. Веки были тяжёлыми, как свинцовые. Горло было сухим, язык прилипал к нёбу, во рту было горько от чего-то, то ли от гипноза, то ли от долгого сна. Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хриплый, сиплый звук, похожий на карканье старой вороны.
— Всё, — сказал Александр Петрович, выпрямляясь во весь рост. — Возвращается. Медленно, но возвращается. Это хороший знак.
Он задал мне стандартные вопросы, те самые, что задают после любого глубокого погружения. Я слышала эти вопросы раньше, когда Андрей рассказывал о своей супервизии, когда Наташа выходила из кабинета с заплаканными глазами. Теперь они были обращены ко мне, и от этого становилось не по себе.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Лена, — ответила я. Голос звучал глухо, как из бочки, но слова были чёткими, я выговаривала их без запинки. — Лена Соколова.
— Какой сегодня день недели?
Я задумалась. В голове было пусто, как в только что выбеленной комнате, где ещё не расставили мебель. Воспоминания возвращались медленно, как будто пробивались сквозь ватную стену, слой за слоем. Сегодняшнее утро казалось таким далёким, как будто прошла не одна супервизия, а целая вечность. Я помнила, как вставала, как завтракала, как встретила Игоря у подъезда. А что было потом? Потом была дорога в контору, коридоры, запах кофе.
— Среда, — сказала я наконец, и сама удивилась своей уверенности. В голове вдруг прояснилось, и я вспомнила утреннюю газету, которую мама читала на кухне. На первой странице была дата, среда, пятнадцатое июня.
— Какой сейчас год?
— Тысяча девятьсот восемьдесят восьмой, — ответила я, не задумываясь.
Александр Петрович кивнул, удовлетворённый моими ответами. Он встал со стула, и я услышала, как хрустнули его суставы, он сидел неподвижно слишком долгое время, затекли спина, шея, плечи. Он прошёлся позади своего стула, разминаясь — повёл плечами, вытянул шею, сделал несколько круговых движений руками. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Я смотрела на него и думала о том, что его работа тяжелее, чем кажется. Он не просто сидел в кресле, он держал меня, направлял, защищал от нежелательных последствий погружения, отвечал за то, чтобы я вернулась целой и невредимой.
Я перевела взгляд на Петра Фёдоровича. Он сидел в своём кресле, бледный, как полотно. Его лицо, обычно невозмутимое и спокойное, сейчас было напряжённым и каким-то… больным. Губы побелели и сжались в тонкую линию. Лоб покрылся испариной. И вдруг я заметила это — из одной ноздри его тонкой струйкой текла кровь. Тёмно-красная, почти чёрная на фоне его бледной кожи, она стекала по его верхней губе, огибала уголок рта и капала на белую рубашку, оставляя на ней маленькие яркие кровавые пятна.
— Что с вами, Пётр Фёдорович? — обеспокоенно спросила я, и мой голос прозвучал громче, чем я ожидала. Внутри всё сжалось от страха, не за себя, за него. — Вам плохо? Может быть, кого-то позвать? Врача? Наташу?
Он поднял руку, останавливая меня. Жест был властным, не терпящим возражений. Другой рукой он достал из кармана носовой платок, белоснежный, аккуратно сложенный, накрахмаленный, и прижал к носу. Кровь быстро пропитала ткань, расплываясь ярким пятном, но он не обращал на это внимания. Его глаза, воспалённые и усталые, смотрели на меня спокойно, даже равнодушно.
— Не надо, — сказал он. — Всё в порядке. Скорее всего это напряжение, перегрузка.
— Но у вас кровь… — начала я.
— Переутомление, — отрезал он. — Лена, скажи мне лучше, как ты себя чувствуешь? Это сейчас важнее.
— Нормально, — ответила я. — Немного кружится голова. И очень хочется пить. Во рту всё пересохло, как в пустыне.
— А что ты видела? — спросил он, и в его голосе прозвучала знакомая сталь. Глаза его, даже сквозь усталость, стали острыми, как лезвия. — Под гипнозом. Что ты помнишь?