Страница 149 из 222
Глава 53
Последствия
Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Игорь догнал меня через минуту. Взял за руку, и мы быстро пошли к выходу из двора, смешались с прохожими, свернули за угол, потом ещё за один. Только тогда, в каком-то пустом переулке, я позволила себе остановиться и прислониться к стене.
Дрожь била всё тело. Не от страха, а от того, что я увидела, от того, что я сделала.
— Я хотел тебя остановить, — тихо сказал Игорь, обнимая меня. — Когда он начал кричать. Думал, хватит, остановись. Но мне всё казалось… что ему мало. Что он заслужил это. Каждую секунду своих мучений. Ты всё правильно сделала.
— Я не знаю, — прошептала я, уткнувшись лицом в его плечо. — Я не хотела… не хотела сломать его. Просто наказать. Чтоб запомнил. Чтоб больше никогда не посмел.
— Ты и наказала, — сказал он, гладя меня по голове. — Кто мы такие, чтобы отнимать жизнь? Это не наше право. Смерть — это слишком легко. А так он будет помнить. Всегда будет помнить этот страх.
Игорь помолчал.
— Так тому и быть, — сказал он наконец. — Может, это даже лучше. Может он не сможет больше никому причинить боль. Он был как ребёнок. Беспомощный, зависимый. Пусть его мамочка теперь с ним нянчится. Может, хоть так поймёт, что она вырастила.
Дома я долго сидела в своей комнате, глядя в стену. Мама стучала, звала ужинать, но я отмахнулась, сказала, что не голодна. Всё, что я видела и слышала сегодня, не лезло в душу. Я пыталась убедить себя, что поступила правильно, но голос совести не умолкал.
И только когда позвонил Игорь, мне стало легче.
— Ты как? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила я. — Всё внутри переворачивается.
— Пройдёт, — сказал он. — Ты сильная. Мы сильные. И мы сделали то, что должны были. За Марину, за всех, кто пострадал от таких, как он.
— А если бы ты мог выбрать, что бы ты ему выбрал: смерть или такое?
— Такое, — не раздумывая ответил он. — Смерть, это слишком легко. Это конец, за которым ничего нет. А так он будет жить и… ну, возможно, что и не помнить, конечно, но его мама будет помнить. Все будут помнить. И бояться.
— Бояться чего?
— Бояться справедливости, — сказал Игорь. — Той, которая приходит, когда закон бессилен. Ты теперь справедливость, Лена. Для некоторых.
Я улыбнулась в темноте, хотя он не мог этого видеть.
— Ты прав, — сказала я. — Наверное.
— Ложись спать, — сказал он. — Завтра новый день. И экзамены скоро.
— И ты ложись.
— Спокойной ночи, Лена.
— Спокойной ночи.
Я положила трубку и долго ещё сидела у окна, глядя на звёзды. Где-то там, в элитном доме на Кутузовском, гто то огребал последствия своих поступков. А здесь, в обычной квартире в Войковском районе, сидела девушка, которая сделала это с ним. И не совсем не жалела.
Неделя прошла в обычных заботах. Школа, тренировки, подготовка к экзаменам. Я старалась не думать о Юрасике, но иногда воспоминания о том дне всплывали в памяти, и тогда я надолго застывала, глядя в одну точку. Игорь был рядом, молчаливый, надёжный, и это помогало.
В пятницу Пётр Фёдорович вызвал меня к себе. По обычным делам, проверить, как идёт подготовка, дать новые задания по машинописи, обсудить планы на следующую неделю. Но когда я уже собиралась уходить, он как бы невзначай обмолвился:
— Кстати, про того Юру, с допроса. Забавная история.
Я насторожилась, но постаралась не показать виду. Сердце забилось быстрее, но я заставила себя дышать ровно.
— Что за история? — спросила я как можно равнодушнее, поправляя стопку бумаг на столе.
— Психика не выдержала, говорят, — усмехнулся полковник, откидываясь в кресле, но продолжая наблюдать за мной. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — С ним что-то случилось. Может, потрясение, может, испуг. А может, совесть проснулась, кто знает. Теперь он… как бы это сказать… разум откатил его назад, в прошлое. В детство.
Я молчала, боясь дышать, боясь выдать себя. Руки, сжимающие бумаги, чуть дрожали.
— Представляешь? — продолжал Пётр Фёдорович, и в его голосе звучало неподдельное удивление. — Теперь ему опять три года. Он маму зовёт, в игрушки играет, капризничает, если что не по нему. Милый такой мамин сыночек, какого она всегда хотела. Генеральша теперь с ним нянчится, как с маленьким. Врачи говорят, что возможно, это необратимо. Так и останется он ребёнком на всю жизнь.
Полковник покачал головой.
— Ирония, конечно, но карающий, как говорится, перст судьбы его настиг. Такой был наглый, самоуверенный, мажор, которому всё сходило с рук, а теперь… впрочем, может, оно и к лучшему. Для всех. Для Марины, для её родителей, для того парня, который её ждал. И для самого Юры, может, тоже. Теперь он хотя бы никому зла не сделает.
Я кивнула, стараясь, чтобы лицо оставалось спокойным, чтобы ни одна эмоция не отразилась на нём. Мне казалось, что полковник внимательно наблюдает за мной.
— Спасибо, что сказали, — произнесла я. — Можно идти?
— Иди, — махнул он рукой, и я опять заметила в его взгляде что-то странное, может, понимание, может, догадку. Но он ничего не спросил. Просто отпустил.
Я вышла из кабинета и только в коридоре позволила себе выдохнуть. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Юрасик стал ребёнком. Навсегда. Взрослый мужчина играл в кубики и звал маму. Он не сможет больше никого мучить, никому причинять боль. Он будет жить в своём маленьком мире, где есть мама, игрушки и ничего страшного.
Я не знала, радоваться мне или ужасаться. Часть меня чувствовала удовлетворение, ведь справедливость восторжествовала. Другая часть чувствовала страх перед собственной силой. Я сделала это. Я сломала человека. Имела ли я право? Но потом я вспомнила Марину. Её крики, когда её нашли. Её лицо, которое я видела в мыслях Юрасика, бледное, заплаканное, испуганное, затравленное, сломленное. И поняла: да, имела. Потому что иногда только такая справедливость и работает.
Вечером, когда мы в сумерках шли от метро до дома, я спросила у Игоря.
— Ты слышал, что случилось с Юрасиком? — спросила я.
— Слышал, — ответил он. — Пётр Фёдорович сказал мне это тоже, зачем-то. Я заходил к нему после тебя.
— И что ты думаешь?
Повисла пауза. Некоторое время он просто шел, сосредоточенно что-то обдумывая.
— Я говорю тебе еще раз, ты сделала правильно, — сказал он наконец. Голос его был твёрдым, без тени сомнения. — Он заслужил. И теперь никто не пострадает от его рук. Никогда.