Страница 143 из 222
Глава 51
Бессилие
Он приезжал к ней регулярно, через каждые три-четыре дня. Вез еду, воду, иногда вино. Она ела, пила, молчала. Он пытался с ней разговаривать, но она отворачивалась к стене. Тогда он злился, но сдерживался, потому что боялся, что сломается совсем, а ему нужна была живая.
«…она нужна мне живая, я её люблю, она должна быть моей, пусть привыкает…привыкнет…»
А потом начались проблемы. Милиция стала слишком активно интересоваться, папа категорично приказал вести себя прилично, только в университет и обратно. Он перестал ездить на дачу так часто. Последний раз был…
Я напряглась, выуживая дату. Шесть дней назад. Ровно шесть.
«…в прошлый вторник я привёз ей продуктов, воды, сказал, что скоро всё закончится, что меня перестанут доставать и мы будем вместе… а она опять молчала, смотрела в стену, я разозлился и уехал…»
Шесть дней назад. А еды он привёз на три дня. Значит, если считать с запасом, то еда должна была кончиться… Я прикинула в уме. Если она экономила, могла растянуть на день-два. Но прошло уже шесть. Три дня без еды. А вода? Вода, наверное, тоже кончилась.
Внутри меня всё сжалось от ужаса и злости. Девушка сидит взаперти, в холоде, в темноте, без еды и воды, уже три дня. А этот подонок сидит здесь, на допросе, и думает только о том, как бы ему отмазаться и продолжить своё грязное дело.
Допрос тем временем продолжался. Сазонов задавал вопросы, Юрасик отвечал с ленцой, адвокат вставлял реплики. Я механически печатала, но сознание было там, в его голове, выуживая детали.
«…дача находится в Ступинском районе, это я увидела, из указателя, деревня, участок, дом в глубине, от дороги не видно… ключи у него в куртке, во внутреннем кармане…»
Я запомнила адрес. Запомнила всё до мельчайших деталей, как выглядит дом, где комната, где он держит Марину, как открываются ставни. В его памяти были даже картинки, я видела их как наяву.
И чем больше я видела, тем сильнее становилась моя ненависть. Она росла, заполняла меня всю, сворачивалась тугим горячим комком где-то в груди. Этот человек, этот выродок, считал себя вправе распоряжаться чужой жизнью, чужим счастьем, чужим телом. Он не видел в Марине человека, только вещь, которую можно присвоить. И он был уверен, что ему за это ничего не будет.
Я сидела, печатала, и думала: «Ты ответишь. За всё ответишь».
Комок в груди рос, становился горячим, пульсирующим. Я чувствовала, как от меня идёт волна, невидимая, но реальная. Анна Борисовна учила меня концентрировать энергию, направлять её. «Твой дар, — говорила она, — это не только чтение. Это ещё и воздействие, если научишься».
Когда то я уже училась воздействовать. Но сейчас, глядя на этого подонка, чувствуя его грязные мысли, я поняла, что могу и больше.
Я выдохнула. И направила комок в него.
В ту же секунду Юрасик дёрнулся. Его лицо, только что самодовольное и расслабленное, исказилось гримасой боли. Он схватился за голову обеими руками и застонал.
— А-а-а… — вырвалось у него. — Что это?
— В чём дело? — насторожился Смирнов.
Адвокат вскочил:
— Моему подзащитному плохо! Я требую прекратить допрос!
Но Юрасик уже не мог говорить. Он согнулся, уткнувшись лбом в стол, и скулил, как побитая собака. Из его рта вырывались нечленораздельные звуки, пальцы судорожно сжимали волосы.
— Голова… голова раскалывается… — простонал он. — Сделайте что-нибудь!
Я смотрела на него и чувствовала странное удовлетворение. Внутри клокотала злость, но я держала лицо, испуганная машинистка, которая не понимает, что происходит. Мои пальцы замерли над клавиатурой.
Смирнов поднялся, подошёл к Юрасику, заглянул в лицо. Тот был бледен, на лбу выступила испарина, глаза закатились.
— Вызовите врача! — крикнул адвокат. — Он болен! Я буду жаловаться!
Пётр Фёдорович, всё это время сидевший у стены, медленно поднялся и подошёл ко мне. В его глазах мелькнул вопрос, но он ничего не сказал.
— Прекращаем допрос, — принял решение Смирнов. — Уведите подследственного, пусть врач посмотрит.
Двое конвоиров, стоявших у двери, подхватили Юрасика под руки и выволокли из комнаты. Он продолжал стонать, голова моталась из стороны в сторону. Адвокат выбежал следом, размахивая руками и крича о нарушениях.
В комнате стало тихо. Только дождь барабанил по стеклу да машинка тихо гудела, включённая в розетку.
Я сидела, глядя на клавиши. Руки дрожали.
— Лена, — тихо сказал Пётр Фёдорович. — Ты узнала?
Я подняла на него глаза. В них, наверное, было что-то такое, отчего он слегка отшатнулся.
— Да, — ответила я. Голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Я знаю, где она. И она жива!
Смирнов подошёл ближе, вглядываясь в моё лицо.
— Говори, — приказал он.
— Ступинский район, — отчеканила я. — Дом в глубине участка, от дороги не видно. Она в комнате на втором этаже, ставни закрыты снаружи. Еды у неё нет уже три дня, воды тоже. Он привозил последний раз шесть дней назад.
— Ты уверена?
— Абсолютно. Я видела это в его мыслях. Он не прятал их.
Подполковник взял трубку телефона, набрал номер и стал ждать ответа.
— Надо выяснить, что это за дача. На их семье такая не числится. Надо расширить круг проверки, может она записана на каких-то родственников. Потом пошлём людей, но тихо, без шума. Если она там, надо брать аккуратно, чтобы не навредить.
Смирнов говорил это нам. Но недожавшись ответа на другом конце провода, вышел в коридор. Было слышно, как он отдаёт распоряжения, как отвечают люди, как хлопают двери.
Мы с Петром Фёдоровичем остались одни. Он смотрел на меня внимательно, изучающе.
— Лена, — сказал он. — А что с ним? С Юрасиком? Это ты?
Я не ответила. Не нужно об этом знать полковнику, ла и вообще кому-либо в комитете. Это может быть слишком опасно и разрушительно.
— нет, не я, — ответила я. — Это просто головная боль. Мало ли у кого бывает.
Пётр Фёдорович усмехнулся.
— Ты права. Мало ли. Пошли отсюда.
Я встала, поправила водолазку. Руки всё ещё дрожали, но внутри разливалось странное спокойствие. Мы сделали то, что должны были.
В коридоре было шумно, бегали то уходили, то приходили, гремели сапогами. Кто-то кричал в телефонную трубку: «Да, срочно, высылайте группу!» Кто-то спорил с адвокатом, который требовал объяснений.
Мы прошли мимо, никем не замеченные, вышли на улицу. Дождь кончился, из-за туч пробивалось слабое солнце. Воздух пах сыростью и свободой.
— Поехали, — сказал Пётр Фёдорович. — Я отвезу тебя домой. Ты заслужила отдых.