Страница 142 из 222
И тут я поняла: он не прячет мысли. Совсем. Они были на поверхности, яркие, чёткие, как будто он не считал нужным скрывать. За всей его наглостью, за этой показной уверенностью скрывался ограниченный, примитивный ум избалованного маменькиного сынка, который никогда не слышал слова «нет». Его мысли были заполнены тремя вещами: собой любимым, своими желаниями и своей полной безнаказанностью.
«…опять этот мусор меня допрашивает, сколько можно, папа сказал, что сегодня последний раз, что завтра дело закроют… а эта тёлка в углу ничего, симпатичная, жаль, что машинистка, но можно будет и её… после этой дуры Маринки…»
Я сжала зубы, продолжая печатать. Снаружи шёл допрос:
— Юрий, вы подтверждаете, что 12 марта сего года вы находились в районе станции метро «Университет» и общались с гражданкой Мариной К.? — спросил Сазонов.
— Не подтверждаю, — лениво ответил Юрасик. — Я вообще не помню, где я был 12 марта. Может, дома сидел, может, с друзьями тусил. Алиби у меня есть.
— Какое алиби?
— Свидетели будут, — вмешался адвокат. — Мои клиент предоставит список лиц, которые могут подтвердить его нахождение в другом месте.
Я продолжала слушать его мысли. Они текли ровно, как река:
«…Маринка, дура, зачем она вообще сопротивлялась, я же ей ничего плохого не хотел, просто быть со мной, это же счастье, а она… ну ничего, теперь она моя, навсегда моя, там, на даче, никто не найдёт…»
Дача. Мысль вспыхнула ярко, и я ухватилась за неё, как за ниточку. Картинка начала разворачиваться.Я увидела старый дом, деревянный, с заколоченными окнами. Глухой участок, около леса, высокий забор. Ни соседей, ни дороги, только лес вокруг. Далеко от города, на окраине старого дачного поселка. Туда даже на машине долго ехать.
«…папа купил эту дачу лет десять назад, но мы туда почти не ездим, маме не нравилось, слишком глухо, а мне нравится, там можно делать что хочешь, и никто не услышит…»
Он привёз её туда в тот вечер. Силой затолкал в машину, пригрозил, что убьёт, если будет кричать. Она боялась, плакала, но молчала. В доме он сказал ей: теперь ты моя, будешь моей женой, я так решил.
«…она сначала плакала, просила отпустить, говорила про своего солдата, и что она ему уже стала женой до армии, а я разозлился, ударил её, она замолчала, а потом я уехал, запер дверь, ставни снаружи закрыл, чтобы не сбежала…»
Пять дней. Она сидела взаперти пять дней без еды, без воды, в темноте. Потом он приехал, привёз еду, воду, разрешил помыться. И сказал: я тебя прощаю, но больше ты никого не увидишь, только меня.
«…она уже не плакала, молчала только, смотрела в стену, я думал, смирилась, хорошо, значит, будет послушной…»