Страница 141 из 222
— А то, — усмехнулся он. — Не светить же мне тут свои погоны. Я сегодня не полковник Котов, а просто Петр Фёдорович, консультант из министерства, пришёл посмотреть, как идёт следствие. Так что извини за свитер, жена выбирала.
Я улыбнулась, представив, как грозный полковник дома советуется с женой, что надеть. Эта картина была такой неожиданной, что на миг отвлекла от тревоги.
Пётр Фёдорович затушил сигарету и выбросил в урну.
— Идём. У нас ещё есть время. Посиди пока в кабинете, осмотрись. Допрос через час.
Он провёл меня по коридору до небольшой комнаты, заставленной старой мебелью: стол, два стула, шкаф с папками. На окне пыльные гардины, сквозь которые едва пробивался серый свет.
— Располагайся, — сказал он. — Я зайду за тобой.
И ушёл.
Я осталась одна. Подошла к окну, отдёрнула штору и замерла.
Вид открывался удручающий. Окно выходило на задворки какого-то комбината. Ржавые рельсы, уходящие в никуда, покосившиеся вагонетки, груды металлолома, поросшие бурьяном. Дальше, за путями, виднелось несколько унылых пятиэтажек, серых, обшарпанных, с облупившейся штукатуркой. А ещё дальше начиналась промышленная зона, трубы, цеха, клубы дыма, которые тут же растворялись в низких облаках. Небо было низким, давящим, цвета мокрого асфальта. Дождь моросил, делая эту картину ещё более безнадёжной.
— Жуткое место, — подумала я. — Как будто специально созданное для того, чтобы здесь вершились тёмные дела.
От этого вида веяло такой безысходностью, что мне стало не по себе. Я представила, незнакомую мне Марину, и меня захлестнула волна гнева.
Час тянулся бесконечно. Я смотрела в окно, считала проходящие поезда, наблюдала, как дождь стекает по стеклу мутными ручьями. Иногда вставала, ходила по комнате, садилась на стул, снова вставала. Нервы были на пределе. Чтобы хоть чем-то занять руки, я разглядывала папки в шкафу: старые дела, пожелтевшие бумаги, никому не нужные отчёты. В голове крутились мысли о том, что сейчас будет.
Наконец дверь открылась, и вошёл Пётр Фёдорович. Он был уже не один,рядом с ним стоял мужчина лет сорока пяти, в милицейской форме, с усталым, измученным лицом.
— Лена, знакомься, — сказал полковник. — Это подполковник Смирнов, мой друг, о котором я тебе говорил. Он будет вести допрос.
Подполковник был невысоким, коренастым, с седыми висками и глубокими морщинами у рта. Глаза у него были светлые, выцветшие, как будто выгоревшие от постоянного недосыпа. Он смотрел на меня с надеждой и одновременно с сомнение, видно, не до конца верил, что какая-то девчонка может помочь там, где опытные следователи зашли в тупик.
— Здравствуйте, — сказала я тихо.
— Здравствуй, Лена, — ответил он, и голос у него оказался под стать внешности — усталый, сиплый, прокуренный. — Пётр мне о тебе рассказывал. Не всё, конечно, но достаточно. Очень надеюсь на твою помощь.
— Я постараюсь, — ответила я.
— Пошли, — сказал Смирнов. — Время.
Мы вышли в коридор и направились к комнате допроса. По дороге подполковник инструктировал:
— Ты сидишь в углу, за машинкой. Печатаешь всё, что говорится. Вопросы следователя — это я, ответы подследственного, реплики адвоката. Всё, до последнего слова. Это официальный протокол. Поняла?
— Поняла, — кивнула я.
— Если что-то пойдёт не так, если почувствуешь опасность, просто продолжай печатать. Никакой самодеятельности. Пётр сказал, ты знаешь, что делаешь. Вот и делай. Но внешне, ты просто машинистка. Никаких эмоций, никаких взглядов. Поняла?
— Поняла.
Он открыл дверь, и мы вошли.
Комната допроса оказалась небольшой, метров пятнадцать. Посередине стоял стол, за ним два стула для допрашиваемого и адвоката. Сбоку ещё один стол, поменьше, с пишущей машинкой и стулом перед ним. У стены несколько стульев для наблюдателей. Окно было зарешёчено, за ним виднелось всё то же серое небо. Под потолком горела люминесцентная лампа, давая холодный, мертвенный свет.
Я села за машинку. Положила руки на клавиши, приготовила стопку чистой бумаги. Слева от меня, у стены, сел Пётр Фёдорович,теперь уже не полковник, а просто оперативник в унылом свитере. Смирнов занял место за большим столом, разложил бумаги, приготовил ручку.
— Вводите, — сказал он в сторону двери.
Дверь открылась, и вошли двое.
Первым шел адвокат. Лет пятидесяти, в дорогом костюме, с холёным лицом и надменным взглядом. Такие адвокаты стоят огромных денег и умеют вытаскивать клиентов из любых передряг. Он сел на стул справа, положил на стол пухлый портфель, достал блокнот и ручку.
А потом ввели его. Юрасика.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает холодная злость. Лет двадцать, не больше. Светло-карие глаза, почти прозрачные, как у змеи, тёмно-русые волосы, зачёсанные назад и сбрызнутые лаком. Одет дорого, но безвкусно — импортные джинсы, модная куртка-косуха, на шее толстая золотая цепь. Типичный мажор конца восьмидесятых, которых тогда становилось всё больше. Это были дети партийной и хозяйственной номенклатуры, которым всё сходило с рук.
Он вошёл развязно, вразвалочку, как будто делал одолжение самим фактом своего присутствия. Уселся на стул, закинул ногу на ногу, ухмыльнулся. Адвокат что-то шепнул ему на ухо, но он только отмахнулся.
И тут наши взгляды встретились.
Он посмотрел на меня, на машинистку в углу и медленно, с явным удовольствием, подмигнул. Похабно, самоуверенно, как будто говорил: «Ничего, детка, и ты будешь моя». Как будто я была такой же вещью, как, например шарф или перчатки.
В этот момент во мне что-то щёлкнуло. Все сомнения, все угрызения совести, вся жалость, всё исчезло. Осталась только холодная, ясная решимость. Этот подонок не заслуживал ничего, кроме справедливого возмездия. И я была тем инструментом, который это возмездие осуществит.
Я опустила глаза к клавишам, делая вид, что смутилась, но краем глаза продолжала наблюдать. И начала слушать.
— Итак, начнем, — объявил Смирнов. — Фиксируем: 15 апреля 1988 года, город Москва. Допрашиваемый: Юрий Сергеевич… далее фамилия.
Адвокат тут же вскинулся:
— Моя фамилия, если можно, тоже в протоколе. И присутствие защитника обязательно.
Сазонов поморщился, но кивнул.
— Присутствует адвокат… записывай, — кивнул он мне.
Я начала печатать. Пальцы двигались автоматически, выстукивая слова, а сознание уже ныряло вглубь.