Страница 125 из 222
Глава 45
Последний рубеж
Для того, чтобы проникнуть в его сознание, мне нужно было имя. Нужна была связь. Нужно было обращение, которое пробило бы защиту его подсознания. Я вспомнила инструкции Анны Борисовны: «Ищи эмоционально значимые моменты. Обращайся к нему так, как обращались те, кому он доверял. Те, кого он ждал».
Я не знала, как к нему обращались свои. Но я знала, что он враг. Что он ждал, что за ним придут свои, чтобы либо спасти, либо добить. И те, свои, наверняка обращались к нему ласково, доверительно, чтобы усыпить бдительность. «Дорогой», «милый», «родной»,такие слова говорят тем, кому доверяют.
Я стояла над умирающим агентом, чувствуя, как подкашиваются ноги от напряжения. В палате было тихо, только мерно пищали приборы, да где-то за стеной едва слышно доносились звуки электронной игры, охранник всё ещё гонял волка за яйцами. Игорь замер у двери, превратившись в каменное изваяние, готовое в любой момент рвануть ко мне или к выходу. Я видела его профиль, освещённый тусклым светом больничных ламп, сосредоточенный, напряжённый, с чётко очерченной линией челюсти. Он следил за дверью, но краем глаза постоянно контролировал меня.
Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Анна Борисовна учила меня именно такому состоянию, полного сосредоточения, когда внешний мир перестаёт существовать, остаётся только объект и его сознание.
Спасибо вам, Анна Борисовна, — подумала я, — за эти изнурительные тренировки, за то, что заставляли меня часами сидеть напротив незнакомых людей и выуживать из их голов образы и пытаться им передать свои, за то, что не давали расслабляться, за то, что верили в меня, даже когда у меня ничего не получалось. Сейчас это пригодится.
Я вспомнила наши занятия: душная комната в институте, Анна Борисовна с её неизменной седой химической завивкой и очками на цепочке, её резкий голос: «Не отвлекайся, Лена! Ты должна слышать не то, что тебе говорят, а то, о чём молчат. Мысли, это не слова. Мысли, это образы, чувства, воспоминания. Учись их читать».
И передо мной сажали очередного «объекта», чаще всего кого-то из оперативников, которые соглашались участвовать в экспериментах. Они сидели с каменными лицами, а в головах у них бурлила жизнь: кто-то вспоминал, как поругался с женой, кто-то мысленно перебирал детали предстоящей операции, кто-то просто хотел есть и мечтал о том, когда же закончится эта мука. А я должна была вычленить из этого хаоса то, что нужно. Сначала у меня получалось плохо, я путалась, сбивалась, начинала паниковать. Но Анна Борисовна была неумолима. «Ещё раз, — говорила она. — И ещё раз. Пока не получится». И постепенно, шаг за шагом, я начала понимать, как это работает. Как настраиваться на нужную волну, как отсекать лишнее, как проникать в самое глубокое, самое сокровенное.
Сейчас это должно было сработать.
Я положила ладонь на висок агента, туда, где бинты чуть расходились, открывая полоску бледной, восковой кожи. Он был горячим, температура, наверное, за сорок, организм боролся за жизнь. Под моими пальцами я чувствовала неровный пульс, биение жизни, которая вот-вот могла оборваться. И я нырнула в его сознание.
Это было странное, пугающее погружение. Не похожее ни на что, что я испытывала раньше. Обычно мысли людей, это поток, иногда хаотичный, иногда упорядоченный, но всегда живой, движущийся, как река. А здесь была тишина. Глубокая, тёмная, холодная тишина, как на дне океана. Я проваливалась в неё, и мне становилось страшно — а вдруг я не найду дорогу назад? Вдруг останусь здесь, в этом мёртвом пространстве между жизнью и смертью, где нет ни звуков, ни образов, ни времени? Вдруг моё собственное сознание растворится в этой пустоте, и меня больше никогда не будет?
Я почувствовала панику. Она поднималась изнутри, липкая, удушающая. Я уже хотела вынырнуть, открыть глаза, вернуться в реальность, к Игорю, к безопасности…
Но потом я почувствовала тепло. Слабое, далёкое, но оно было. Как свет в конце тоннеля, о котором пишут в книгах про клиническую смерть. Я устремилась а на это тепло, как пловец в ледяной воде, стремящийся к спасительному берегу.
И вдруг произошел прорыв. Я оказалась в его сознании, но оно было… странным. Не таким, как у здоровых людей. Здесь всё смешалось: прошлое и настоящее, реальность и галлюцинации, воспоминания и бред. Я видела обрывки каких-то сцен, лиц, событий, они мелькали вокруг меня, как кадры старой киноплёнки, перематываемой в разные стороны с бешеной скоростью. Я стояла посреди этого всего и только оглядывалась. Во время Елены Викторовны, это назвали бы интерактивностью.
Вот он, молодой, в военной форме, стоит в строю. Вот он обнимает красивую женщину с тёмными волосами. Вот он сидит в кафе, пьёт кофе, напротив него мужчина в сером костюме, они о чём-то говорят, но слов не слышно. Вот он бежит по ночному городу, оглядываясь, за спиной возникают вспышки,слышаться выстрелы. Вот он плачет,я никогда не думала, что взрослые мужчины могут так плакать, размазывая слёзы по лицу, как дети. Вот он идет уже по улицам Москвы, испытывая неприязнь к этим хмурым и серым людям и одновременно не понимая, как можно шутить и смеяться над своим положением, как можно шутить на тему вот этого всего, что сейчас происходит. Всё это мелькало, наслаивалось друг на друга, создавая какофонию образов, от которой у меня закружилась голова.
И сквозь этот хаос я услышала голос. Не мысли, а именно голос. Он был тихий, надтреснутый, полный страдания, как будто доносившийся из очень глубокого колодца:
— Оливия… ты пришла… я знал, что ты придёшь за мной… я все время ждал именно тебя…
Я вздрогнула. Оливия? Кто такая Оливия? Может, мать? Может, бабушка? А может, возлюбленная? Но потом я поняла, он принял меня за кого-то другого. За ту, кого ждал. За ту, кто должна была забрать его в мир иной. В его умирающем сознании стёрлись грани между реальностью и загробным миром, и теперь он видел во мне проводника, ангела смерти, старуху с косой,только в образе той, кого любил при жизни.
— Да, дорогой, — ответила я мысленно, стараясь, чтобы мой внутренний голос звучал мягко, успокаивающе, как может звучать голос бабушки, пришедшей за умирающим внуком. — Я здесь. Я пришла за тобой.