Страница 108 из 222
— Сейчас вы подпишете документы. В том числе и это, самое главное, о неразглашении. Всё, что увидите, услышите, узнаете за время сотрудничества, остаётся между нами. Ни родителям, ни друзьям, ни будущим детям, никому. Подписка о неразглашении государственной тайны. Нарушение договора будет автоматически рассматриваться, как возврат к этим, — он кивнул на папки, — материалам. И уже без вариантов. С этого момента, ребята, дороги обратно не будет. Вы в игре. Понимаете?
Игорь повернулся ко мне. Я смотрела на него и как будто видела впервые.
Он был высокий, широкоплечий, с плотной, ладной фигурой, в которой чувствовалась не накачанная в спортзале рельефность, а природная, унаследованная от отца-офицера крепость. Он всегда двигался экономно и точно, без лишних жестов, как человек, привыкший к физической дисциплине. У него русые, коротко стриженные волосы, чуть вьющиеся на затылке, и лицо, которое кажется старше его восемнадцати лет, не из-за морщин, а из-за постоянного внутреннего напряжения, спрятанного под маской внешнего спокойствия. Лоб высокий, с едва заметной складкой между бровей, которая появляется, когда он о чём-то сосредоточенно думает или тревожится. Скулы чётко очерченные, нос прямой, немного широковатый в переносице, след старой детской травмы, о которой он долго не хотел мне рассказывать.
Но главными в его лице были глаза. Большие, тёмно-серые, с редкими серебристыми искорками, они могут быть холодными и непроницаемыми, как лёд на зимней реке, а могут быть тёплыми, почти нежными. В них всегда есть глубина, которую трудно прочитать, природная защита, о которой он сам пока не подозревает. Когда он злится или напряжён, его глаза темнеют до антрацитового цвета, и в них появляется жёсткий, колючий блеск. Когда расслаблен или счастлив, они светлеют, становятся почти прозрачными, как вода в горном ручье.
Губы у него чётко очерченные, но не тонкие: верхняя чуть полнее нижней, и когда он волнуется, он привычно закусывает её, отчего на коже остаётся бледный след. Сейчас, после задержания, верхняя губа разбита и рассечена, запёкшаяся кровь чёрной коркой стягивает уголок рта, это придавало его лицу болезненное, но какое-то особенное, почти трагическое выражение.
У него крупные, сильные руки с длинными пальцами, руки человека, который умеет работать с инструментом, собирать модели самолётов, крутить гайки на мотоцикле. На правой руке, на указательном пальце, маленький шрам от ножа, в детстве пытался вырезать из дерева фигурку и порезался. На запястьях сейчас багровые следы от наручников свежие, опухшие, они выглядят особенно жутко на его чуть смуглой коже.
Именно эти следы меня и добили и подтолкнули к решению, которое я считала правильным.
В глазах Игоря был тот самый мучительный, тяжёлый взгляд, который я уже видела однажды, когда он понял, что не может меня защитить, когда его мир рушился, а он ничего не мог с этим поделать. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было всё: страх, надежда, любовь, отчаяние и вопрос: «Что нам делать? Ты согласна? Мы правда пойдём на это?»
Я смотрела на него. На его разбитую губу, на синяк под глазом, на следы от наручников на запястьях. Я вспомнила его лицо в той комнате, когда он смотрел на меня сквозь стекло с решёткой и шептал беззвучно: «Уходи». Я вспомнила, как он ждал меня у подъезда каждое утро, как молча брал за руку, как обнимал, когда мне было страшно. Я вспомнила его голос: «Я буду искать тебя, даже если на это потребуется вся жизнь».
Выбора не было. У нас не было выбора с самого начала, с того самого дня, когда я села в машину Зигзага и когда он пошёл за мной, когда мы оказались в этой истории.
Я слегка кивнула. Один раз. Только для него.
Он понял. Выдохнул, я почти услышала этот выдох, почти почувствовала, как напряжение чуть отпускает его плечи. И повернулся к Петру Фёдоровичу.
— Мы согласны, — сказал он твёрдо. За нас двоих. За меня, за себя, за наше общее будущее, которое только что перестало быть только нашим и стало частью чего-то большого, страшного и неизвестного.
Пётр Фёдорович довольно хмыкнул. В его глазах мелькнуло удовлетворение, не злорадное, а скорее усталое, деловое. Как у хирурга, который только что провёл сложную операцию и теперь может выдохнуть.
— Я не сомневался, — сказал он. — Умные ребята. Жаль было бы терять такой материал.
Он нажал кнопку на селекторе. Раздалось не громкое жужжание.
— Наташенька, — сказал он в невидимый микрофон, — принесите документы. Те, что я готовил.
Из динамика донёсся женский голос, молодой, приятный:
— Сию минуту, Пётр Фёдорович.
Мы сидели и ждали. Я смотрела на свои руки, всё ещё сжимающие край папки с моим уголовным делом. Игорь смотрел прямо перед собой, на карту Советского Союза за спиной полковника. На флажки, которыми была утыкана огромная территория от Балтики до Тихого океана.
Через минуту дверь открылась. Вошла женщина, молодая, симпатичная, в строгом тёмно-синем костюме. Русые волосы убраны в аккуратный пучок, на носу очки в тонкой оправе. В руках она держала две стопки бумаг, каждая из которых была скреплена, на каждой уже стояли какие-то печати и подписи.
— оставьте здесь, Наташа, — Пётр Фёдорович указал на край стола. — И будьте добры, организуйте нам чай. Покрепче, с лимоном. День, я чувствую, будет долгий.
— Слушаюсь, — кивнула девушка, аккуратно поставила поднос, развернулась и вышла так же бесшумно, как появилась.
Пётр Фёдорович подвинул к нам документы.
— Читайте внимательно. Здесь несколько листов. Подписка о неразглашении, согласие на сотрудничество, добровольное волеизъявление,для проформы, но надо. Если есть вопросы,то спрашивайте сразу. После подписи вопросов быть не должно.
Игорь взял верхний лист, пробежал глазами. Передал мне. Я читала, и строчки плыли перед глазами, но смысл улавливался: «обязуюсь не разглашать… предупреждёна об ответственности… ознакомлена с правами и обязанностями…» Казённый язык, сухие формулировки, за которыми стояла вся наша будущая жизнь.
Я взяла ручку. Тяжёлую, чёрную, с золотым пером. Настоящую, не канцелярскую. Поставила подпись в указанном месте. Это означало, что Соколова Елена, ученица 10 класса, семнадцати лет,только что продала душу государству.
Игорь подписал следом, размашисто, твёрдо. Положил ручку.
Пётр Фёдорович собрал листы, проверил подписи, удовлетворённо кивнул.
— Ну вот и всё, — сказал он. — Добро пожаловать в семью, ребята. Теперь вы наши. А мы ваши. Будем работать вместе.