Страница 107 из 222
Глава 38
Кнут и пряник
Кабинет Петра Фёдоровича оказался совсем не таким, как я представляла. Почему-то, думая о кабинете полковника КГБ, я рисовала в воображении мрачное помещение с голыми стенами, портретами вождей и столом, заваленными секретными папками. А здесь было… уютно. Даже по-домашнему.
Большая комната на втором этаже того самого неприметного здания с табличкой «Жилищно-коммунальное хозяйство». Высокие окна, выходящие во двор, затянуты лёгкой тюлевой занавеской. Стены обиты деревянными панелями тёплого вишнёвого оттенка. Вдоль одной стены расположился массивный книжный шкаф, доверху заполненный томами в одинаковых переплётах: энциклопедии, справочники, какие-то отчёты. На другой висело несколько картин в скромных рамках: пейзажи средней полосы России, берёзки, речка, домик на холме. На подоконнике неожиданно оказался большой фикус в керамическом горшке, какой обычно растят в старых квартирах заботливые бабушки.
Посредине комнаты был массивный письменный стол из красного дерева, старый, но ухоженный, с зелёным сукном на столешнице. На столе тяжёлый чёрный телефон, стакан с карандашами, несколько папок и небольшой, почти незаметный селектор,прибор с кнопками для внутренней связи. За спиной Петра Фёдоровича, на стене, висела большая карта Советского Союза, пёстрая от разноцветных флажков и пометок.
Сам хозяин кабинета сидел в кожаном кресле с высокой спинкой, положив руки на стол. Перед ним, ровно посередине, лежали две папки: одна потолще, другая потоньше. Обычные картонные скоросшиватели, серые, канцелярские. На каждой — наклейка с фамилией. На моей, я успела заметить, было напечатано: «Соколова Е. В.». На папке Игоря, скорее всего ла тоже его фамилия и инициалы.
Мы сидели напротив него, на стульях с высокими резными спинками, очень неудобных, парадных, явно предназначенных для посетителей, которые не должны засиживаться, или вызывать в них желание поскорее убраться от сюда. Игорь сидел слева от меня, я расположилась справа. Его рука, тёплая и чуть дрожащая, слегка задела мою ладонь, когда я проходила мимо. Полковник явно заметил его жест, мы держались друг за друга, как утопающие за спасательный круг.
Петра Фёдорович смотрел на нас спокойно, выжидающе. В его тёмных глазах не было ни злорадства, ни торжества, только усталая констатация факта: игра идёт по его правилам, и мы только что сели за его доску.
— Я всегда предпочитал работать по старинке, — начал он неторопливо, поглаживая пальцем обложку верхней папки. — По методу кнута и пряника. Надёжно, проверено веками. Никакой лишней жестокости, никаких пустых обещаний. Всё честно. Вы понимаете, о чём я?
Мы с Игорем переглянулись. Я кивнула. Игорь молча сжал свою руку в кулак.
— Вот ваш кнут, ребята, — Пётр Фёдорович пододвинул папки к нам. — Можете ознакомиться. Не стесняйтесь, это теперь, можно сказать, ваши документы. В некотором роде.
Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди и приготовился ждать. Я несмело протянула руку к папке с моей фамилией. Картон на ощупь был шершавый, холодный, совсем не страшный. Я открыла её.
И внутри у меня всё оборвалось.
Дело. Настоящее уголовное дело. С моим именем, с моей фотографией, школьной, наверное, из личного дела, где я ещё с косичками и в пионерском галстуке. Первая страница, это постановление о возбуждении уголовного дела. Статьи: «Хранение и сбыт иностранной валюты в особо крупных размерах», «Пособничество преступной группе», «Укрывательство особо тяжких преступлений». Я не юрист, но даже мне было понятно, это не на пару лет. Это надолго. Если не навсегда.
Дальше лежали протоколы допросов. Чьи-то показания. Я пробегала глазами строчки, и они склеивались в бессмысленную кашу, но отдельные фразы врезались в память, как нож в масло:
«…Соколова Елена, семнадцати лет, учащаяся 10 класса, на протяжении последних месяцев поддерживала близкие отношения с Кривенко Александром по кличке „Зигзаг“…»
«…неоднократно замечена в компании лиц криминальной направленности…»
«…принимала непосредственное участие в операции…»
«… по факту изъятия крупной суммы валюты из тайника…»
«…обладает особыми способностями, позволяющими получать информацию закрытого характера…»
И в самом конце, на отдельном листе, машинописным текстом: «Показания свидетеля Сергея М.».
Я впилась взглядом в этот лист. Сергей. Тот самый Сергей, у которого мы были с Зигзагом? Или другой? Но содержание не оставляло сомнений, это тот самый. Он описывал меня в подробностях, которых я сама о себе не знала: «особа, приближённая к Александру Кривенко», «пользовалась особым доверием», «присутствовала при криминальных разборках». Он даже рассказывал, как я сидела шептала на ухо Саше Зигзагу информацию, пока они разговаривали. И далее описывались последствия моих и его действий.
Я закрыла папку. Руки дрожали. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить. Я подняла глаза на Петра Фёдоровича. Он смотрел на меня с тем же спокойным, выжидающим выражением.
Рядом Игорь всё ещё читал своё дело. Я видела, как двигаются его глаза по строчкам, как каменеет челюсть, как на скулах вздуваются желваки. Он перевернул страницу, потом ещё одну. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Он дошёл до какого-то места и замер. Потом медленно, очень медленно, закрыл папку и положил её на стол. Его лицо было бледным, даже разбитая губа на этом фоне казалась ярче обычного.
Он не смотрел на меня. Смотрел на полковника.
Пётр Фёдорович выдержал паузу, давая нам осознать прочитанное. Потом наклонился вперёд, опёрся локтями о стол.
— А теперь, собственно, пряник, — сказал он негромко. — Эти ваши дела, со всеми показаниями, протоколами и вещдоками, я убираю в свой личный сейф. — Он похлопал ладонью по стопке папок. — Вот прямо сейчас, при вас, уберу. И дай Бог, если они никогда и нигде больше не всплывут. Ни на каких заседаниях суда, ни в каких запросах, ни в каких проверках. Исчезнут, как будто их никогда не существовало.
Он помолчал, давая нам прочувствовать эту мысль.
— А это будет, как вы понимаете, зависеть только от вас. От вашей добросовестной работы, от вашей дисциплины, от вашего желания сотрудничать. Никакой милиции, никаких судов, никаких тюрем. Вы продолжаете жить, почти обычной жизнью. Учитесь, где хотели, развиваетесь, работайте. Но под нашим крылом. И по нашим правилам.
Он открыл ящик стола, достал оттуда два скреплённых листа — одинаковых, судя по всему.