Урок тишины. Обратно в СССР [Первая книга

Глава 36

Падение

Я вышла из подъезда в серый, сырой апрельский день. Воздух пах талым снегом, мокрым асфальтом и неизбежностью. Наш двор ещё спал, старушки у соседнего подъезда еще не оккупировали лавочку, перебирая сумки с продуктами.

Я остановилась на крыльце, поправила лямку сумки и посмотрела налево, туда, где всегда — всегда! уже стоял он, прислонившись к стене или к дереву, в своей чёрной куртке, с неизменным серьезным выражением лица.

Никого.

Сердце ёкнуло, пропустило удар, потом забилось быстрее. Я заставила себя дышать ровно. Ничего страшного. Мог проспать. Мало ли. Заболел. Вчера же нормальный был, но мог подхватить за ночь. Я прижала ладонь ко лбу, проверяя свою температуру. Нормальная. Ну и что? Я же не он, у него иммунитет крепче.*

Я встала у подъезда, делая вид, что поправляю шнурки на ботинках. Прошла минута. Две. Пять. Выходящие из подъезда соседи уже косились на меня с подозрением, что это девушка с 8 этажа топчется на одном месте, словно кого-то ждёт? Я отошла к углу дома, откуда просматривалась дорога к дорожке по которой он уходил домой. Никого.

Может, он решил, что мы больше не встречаемся по утрам? — впустила я в себя трусливую мысль. — После того, как я предлагала держаться порознь. Может, он обиделся и просто… решил дать мне то, что я просила, получив свое?

Нет. Это было не похоже на него. Игорь не из тех, кто обижается молча и уходит в закат, хлопнув дверью. Он бы сказал. Или, по крайней мере, дал бы понять.

Тогда что?

Я достала из кармана две копейки, нашла ближайший телефон-автомат, на этот раз, к счастью, работающий, без очереди. Набрала его номер. Длинные гудки тянулись бесконечно, один за другим, как секунды перед казнью. Десять. Двенадцать. Пятнадцать.

Трубку никто не взял. Родители его тоже ушли на работу.

Я повесила её и прислонилась лбом к холодному металлу будки. Внутри разрасталась липкая, холодная пустота.

Может, он уехал. Может, он прямо сейчас перегоняет мотоцикл, как и планировал. Да, конечно. Именно так. Он всё делает по плану. А потом приедет и позвонит мне. Или встретит после уроков. Или завтра утром. Обязательно встретит.

Я уговаривала себя, как ребёнка, которому страшно в тёмной комнате. Но уговоры не помогали.

Я пошла в школу одна. Ноги несли меня по знакомому маршруту, мимо ларька с мороженым, мимо вечно забитой автобусной остановки, мимо хмурых прохожих, спешащих по своим делам. Я шла и смотрела под ноги, на мокрый асфальт, на свои новые сапоги, которые мы с Игорем выбирали у Жорика.

А что, если я сейчас войду в школу, а он там? Стоит в холле, смеётся с Михой и Сергеем, обсуждает вчерашний матч. И даже не посмотрит на меня. Будет делать вид, что я пустое место.

Эта мысль была глупой, обидной, но я вцепилась в неё, как утопающий за соломинку. Потому что лучше пусть он делает вид, что меня не существует, чем его не существует вообще. Пусть обижается, пусть игнорирует, пусть даже ненавидит, только бы с ним всё было в порядке. Только бы его не нашли те, другие. Из той самой «интересной конторы», о которой говорил Михаил. Только бы его не увели в черной машине, не посадили в комнаты без окон, не били, не допрашивали. Только бы он был жив и свободен.

Я согласна на всё, — думала я, поднимаясь по школьным ступеням. — Я согласна никогда больше не услышать его голос. Согласна, чтобы он женился на другой, уехал в другой город, забыл моё имя. Только пусть он будет в безопасности. Только пусть с ним ничего не случилось.

Раздевалка пахла сырыми куртками и хлоркой. Я механически сдала верхнюю одежду, получила номерок, поплелась в класс. В коридоре было шумно, как всегда: кто-то списывал домашку, кто-то сплетничал, кто-то жаловался на контрольную. Знакомый, привычный гул обычной школьной жизни. В которой для меня больше не было ничего обычного.

— Ленка, привет! — Света махнула мне рукой. — Ты чего такая кислая? Заболела?

— Нет, нормально, — ответила я, усаживаясь за парту. — Просто не выспалась.

— А, бывает, — она тут же переключилась на обсуждение новой прически у Машки, которая по мнению Светы абсолютно ей не шла.

Я оглядела класс. Игоря не было. Его парта, вторая от окна, пустовала. Все сидели на своих местах, о чём-то переговаривались, толкали друг друга локтями. На меня не смотрели.

Может, он всё-таки заболел. Позвонит днём, извинится. Скажет, что температурил всю ночь, не мог подойти к телефону.

Я вцепилась в эту мысль и держалась за неё весь первый урок. Потом второй. На третьем я поймала себя на том, что смотрю на доску и не вижу ни одной буквы. Учительница что-то говорила про производные, её голос звучал как сквозь вату.

— Соколова, ты с нами? — окликнула она.

— Да, — ответила я, не слыша своего голоса.

Четвёртый урок. Пятый. Время тянулось бесконечно, как жвачка, прилипшая к подошве. Я то и дело смотрела на часы, на дверь, в окно. Он не появлялся.

Где же ты?, — мысленно кричала я в пустоту. — Ну дай знак, что ты жив, и что с тобой все в порядке

Телефон в школьном холле молчал. Никто не вызывал меня к директору, не передавал записок. Тишина.

Когда прозвенел последний звонок, я собралась за три секунды. Сумка, куртка, выход. Я почти бежала по коридору, распихивая локтями замешкавшихся первоклашек.

— Лена, ты чего как угорелая? — крикнул кто-то вслед.

Я не ответила.

Я вылетела на крыльцо, вдохнула влажный, холодный воздух и рванула в сторону его дома. Я решила твёрдо: зайду, позвоню в дверь, поговорю с его мамой, узнаю, что случилось. Пусть даже это будет неловко, пусть его родители ничего не знают обо мне, пусть я нарушу все правила конспирации — мне было плевать. Я должна была убедиться, что он жив.

Я прошла метров сто, наверное, может, чуть больше. Всё ещё была видна школьная ограда, и некоторые одноклассники маячили на крыльце, когда я услышала шаги. Не быстрые, не крадущиеся. Ровные, уверенные, тяжёлые. Шаги человека, который знает, что делает, и не сомневается в своём праве.

— Елена Соколова?

Я остановилась. Обернулась.

Он стоял в двух метрах от меня. Мужчина лет сорока, среднего роста, плотный. Лицо как у тысяч других советских мужчин: не запоминающееся, без особых примет. Но это было первое, что бросалось в глаза, лица как такового не было. Была маска. Казённое, выверенное выражение, за которым ничего не прочитать. Серое пальто, расстёгнутое, несмотря на холод. Ни шапки, ни кепки,короткая стрижка, седина на висках. Руки в карманах.

— Пройдёмте, — сказал он. Не спросил, не предложил. Констатировал факт.