Страница 37 из 90
— Лекс, ты чего такой хмурый? — Дима, заметив моё выражение лица, приподнял бровь. — Не нравится перспектива поучаствовать в фестивале?
— Оно самое, — я отложил вилку. — Просто дел полно, а нас будут развлекать показательными выступлениями. Смысла в этом — кот наплакал.
— Лекс, — Эльза легонько толкнула меня локтем. — Твои тайные чертежи никуда не убегут. А вот пропустить единственный день в году, когда можно посмотреть на студентов более опытных — преступление. Ты хоть слышал, что вытворяют пятикурсники на выпускной практике? А тут то же самое, но масштабнее!
— Эльза дело говорит, — поддержала её Элизабет. — Кстати, действительно, а что ты там чертить начал в последние дни, в блокноте своём?
Я вздохнул, выудив из внутреннего кармана новенького пиджака небольшой блокнот, раскрыл на странице с закладкой. На ней красовалась довольно подробная, но едва ли способная кому-то что-то сказать схема — блоки, линии, цифры, сроки и фамилии.
— Это… что? — Белль прищурилась, силясь разглядеть что-то с другого края стола. Наклоняться, как Лиза, она себе не позволила.
— Схема по одному проекту, — честно признался я. — Возможно, способ заработать свой собственный капитальчик. Небольшой. Или просто дурость, время покажет. И дальнейшие расчёты…
Я начал размышлять об этом с того самого момента, когда услышал не самый качественный звук на «балу» после экзамена, где музыку организовывали операторы эрикс-искусств. И продолжил, послушав шипяще-грохочащие звуки, доносящиеся от цеппелина, от телевизоров и экранов в городе и от вездесущих граммофонов.
Суть была предельно простой: в этом мире существовали телефоны, смартфоны, коммуникаторы, были звонки, примитивные угольные микрофоны, магнитная запись на проволоку, зачатки интернета и даже видео в плохом качестве. Вот только звук везде был как из бочки, а портативные аудиосистемы отсутствовали как класс. Даже не особо портативные отсутствовали.
Это было странно, но такова уж реальность — в освоившем интернет мире музыку слушали на граммофонах, потому что только там звук был хоть сколь-нибудь приемлемым.
Выборочная технологическая стагнация доводила ситуацию местами до абсурда, и на этой несуразности строился мой, с позволения сказать, план.
«Зачаток плана. Зачаток зачатка плана».
— Из академии не шибко удобно заниматься чем-то таким, — покачала головой Белль. — Впрочем, я не буду лезть в твои дела. Но с удовольствием понаблюдаю за тем, как ты достигнешь успеха…
— Об успехе пока говорить не приходится, но спасибо за веру в мой потенциал, — хмыкнул я, сунув блокнот обратно в карман. — В любом случае, если что-то выгорит, то я первым делом сообщу об этом вам.
— Ловлю на слове, — серьёзно кивнул Громов. — К слову, раз уж мы заговорили о том, почему фестиваль — не такая уж и пустая трата времени. Ты знал, что это не просто ярмарка? У этой традиции глубокие корни. Это совсем не про то, как бы развлечь заскучавших отпрысков знати.
— Ты меня заинтриговал, — я подался вперёд.
— Семьи Первой Сотни во время фестиваля, так скажем, заканчивает делить самые лакомые, «ничейные» кусочки, — произнёс Дима тоном, явно пародирующим кого-то из старших родственников. — Будущих союзников, перспективных слуг, талантливых простолюдинов или просто доверчивых дурачков, которых можно выгодно использовать. Со слов людей знающих, это делается для того, чтобы высокородные студенты во время учёбы друг друга не поубивали. Метафорически, конечно. По большей, кхм-кхм, части…
— То есть, — медленно произнёс я, приподняв бровь. — Это что-то вроде политической ярмарки?
— Именно. У нас тут, конечно, маленький филиал большого мира извне, но конфликты и союзы в стенах Первой Академии зарождаются и гаснут вполне себе по-настоящему. А ещё, — брюнет кивнул куда-то в сторону, где нет-нет, да появлялся кто-то из заглядывающих на обед преподавателей, — наставники под шумок и в виде соревнований проводит углублённую оценку всего потока первокурсников. Ирвинг недавно обмолвился, что списки на индивидуальное наставничество формируются как раз по итогам фестиваля. Так что…
— Так что это не развлечение, а очередная проверка на профпригодность, — закончил я за него, потерев переносицу во всё никак не отлипающем от меня жесте. — Спасибо, Дима. Теперь фестиваль стал выглядеть как нечто органично вписывающееся в учебный процесс…
— Всегда пожалуйста. Но я удивлён, что ты об этом нигде не слышал, — Громов улыбнулся. — Впрочем, все мы порой теряем из виду что-то вполне очевидное…
Эльза, до сего момента слушавшая наш разговор с вежливым интересом, вдруг подалась ко мне и молча стащила ещё один кусочек мяса. Я поймал её за руку, но девушка ловко вывернулась и с победным фырком отправила добычу в рот.
— Ты неисправима, — вздохнул я, протянув ей салфетку.
— Просто кто-то слишком медленно ест. А нам через четверть часа уже на лекции нужно быть, между прочим. И профессор обещала разбор ошибок с экзамена. Должно быть, — она задумалась на секунду. — Должно быть интересно.
— Разбор ошибок, — Лиза скривилась. — Звучит как публичная порка.
— Для некоторых так оно и будет, — усмехнулась Белль, прикрыв рот ладошкой. — Но имён на таких мероприятиях обычно не называют. Просто разбирают типичные ошибки на конкретных примерах. Обижаться там не на что.
— На обиженных воду возят, — хмыкнул Дима, наполнив бокал Сориар морсом из графина. — Но люди всё равно обожают обижаться. Словно это хоть на что-то может повлиять…
Мы посидели ещё несколько минут, после чего начали собираться. Я подхватил свой поднос и попытался реквизировать посуду Эльзы, но она стукнула меня по рукам.
— Я сама, — бросила она, выскользнув в общий проход. — Ты вчера говорил, что рука ещё побаливает после выходных. Так что не спорь. Не будешь в следующий раз повязку самовольно облегчать, Лекс.
И я действительно не стал спорить, понимая, что в таких вопросах пытаться ей доказать обратное — всё равно, что пытаться остановить поезд голыми руками.
Я двинулся следом за Эльзой, наблюдая за тем, как она ловко лавирует между столами, пока пробивающиеся через окна лучи солнечного света витиеватыми росчерками окрашивают её огненно-рыжую шевелюру во все оттенки расплавленного золота.
На душе было удивительно тепло и спокойно — так, как вне чертогов моего собственного разума не бывало уже много десятилетий.
А потом я ощутил на себе чужой взгляд.