Страница 28 из 49
Я попробовала кашу. Она действительно была нормальной. Теплой, густой, с легкой сладостью ягод. Просто мой рот ожидал масла, сахара и чашку кофе, а получил воспитательную работу.
После завтрака Максим собрал нас возле большого стенда с расписанием. Там по часам были расписаны зарядка, приемы пищи, тренировки, лекции, медицинский контроль, отдых и вечерняя активность. Я прочитала все дважды, надеясь, что между обедом и индивидуальной работой спрятался пункт, который сначала не заметила.
— Слова «лежать и страдать» в расписании нет, — сообщила я. — Это серьезная недоработка. После вчерашнего маршрута нам обязаны выделить отдельное время на жалобы, драматичное лежание лицом к стене и обсуждение несправедливости мира.
— Страдать можно в процессе, — сказал Максим. — В расписании достаточно подходящих пунктов. Например, тренировка по группам или вечерняя растяжка.
— Спасибо, что разрешили. А лежать?
— После обеда сорок минут отдыха.
— Всего сорок минут? Мой организм только устраивается удобно минут двадцать.
— Значит, потренируете скорость.
Он подробно объяснил день. После утренней групповой тренировки нас ждали душ, лекция врача и нутрициолога, обед, отдых, индивидуальная работа с инструкторами, вечерний маршрут или растяжка, ужин и час личного времени. Телефоны выдавали после ужина на сорок минут. Душ работал по графику, горячая вода имелась, хотя вчера наш поток попал на скачки температуры из-за технической проблемы.
— То есть вчера меня сначала сварило, потом заморозило случайно? — уточнила Лариса. — Я уже решила, что это контрастный душ и новая методика укрепления характера.
— Сегодня проблему уже устранили, — ответил Валера.
— Жаль. Я почти начала гордиться, что выдержала эту пытку.
Первая полноценная тренировка проходила на площадке возле леса. Нас разделили на небольшие группы по уровню подготовки. В моей оказались Лариса, Марина, еще три женщины и наши инструкторы. Медик снова расположился неподалеку.
Начали с ходьбы. Обычной, быстрой, с контролем дыхания и постановки стопы. Затем делали упражнения у невысоких скамеек: садились и вставали без помощи рук, поднимали колени, отводили ноги назад, работали с эластичными лентами. Со стороны все выглядело настолько просто, что можно было подумать, будто мы собрались на занятие для людей, которые никогда не знали, что такое спорт. Через двадцать минут мои ноги дрожали, руки налились тяжестью, лицо горело, а простая резиновая лента превратилась в личного врага.
Максим постоянно появлялся рядом. Поправлял стопы, просил не зажимать шею, следил, чтобы я не задерживала дыхание. Каждое замечание я принимала как вызов и тут же делала упражнение тщательнее, лишь бы он не повторил.
— Не тяните резинку спиной. Работают руки, лопатки сводим.
— Я уже работаю всем, чем могу! Скоро подключу характер.
— Характер подключился еще до начала занятия. Сейчас он мешает технике.
— Вы очень много внимания уделяете моему характеру. Может, он вам нравится?
Максим взял меня за локти и развернул руки чуть наружу. Его грудь оказалась прямо перед моим лицом, голос прозвучал сверху спокойно и почти лениво:
— Мне нравится, когда он заставляет вас делать еще одно повторение. В остальном пока наблюдаю.
— Наблюдайте с безопасного расстояния.
— С безопасного вы снова начнете выгибать спину.
Он встал сзади, ладонью поправил положение плеча. Я вытянула резинку, чувствуя его тепло через тонкую ткань футболки, и тут же разозлилась на себя за то, что вообще замечаю такие вещи во время тренировки. У меня горели руки, топ натирал под грудью, волосы выбились из хвоста, а мозг все равно находил силы фиксировать запах Максима и движение пальцев возле моей лопатки.
— Еще пять, несносная булочка, — сказал он.
Я отпустила резинку и повернулась.
— Кто?
Максим даже не моргнул.
— Вы. Еще пять повторов.
— Я услышала количество. Меня интересует, как вы меня назвали.
— Несносная булочка. Уточнение важно. Просто булочка могла бы обидеться, а вы сначала поспорите, потом все равно сделаете.
— Булочка?! Я взрослая женщина, между прочим. У меня есть паспорт, работа и опыт самостоятельной оплаты коммунальных услуг!
— Поздравляю. Пять повторов никуда не исчезли.
— Солдафон!
— Я не военный.
— Поздно. В моей голове вы уже маршируете, отдаете приказы и гладите форму по линейке.
— Форма спортивная, ее не гладят.
— Видите? Даже шутку превращаете в инструктаж. Сол-да-фон.
Он усмехнулся, скрестил руки на груди и кивнул на резинку.
— Работайте, булочка.
— Несносная, — процедила я, снова взявшись за ленту. — Уточнение важно.
Последние пять повторов я сделала идеально. По крайней мере, Максим не поправил ни разу. Когда закончила, он забрал резинку и тихо сказал:
— Упрямая.
— Вы жалуетесь?
— Нет. Отмечаю полезное качество.
Я хотела ответить чем-нибудь ехидным, но слова почему-то не нашлись сразу. Пришлось сделать вид, что мне срочно нужна вода.
Подруги тоже работали. Лариса пыталась превратить любое упражнение в борьбу с Валерой. Когда он попросил ее медленнее садиться на скамью, она заявила, что медленнее сможет только с письменным заявлением и гарантиями подъема. Валера молча подал руку. Лариса схватилась, встала и несколько секунд смотрела на их соединенные пальцы с таким выражением, будто обнаружила у каменной стены скрытую функцию.
Марина занималась с Эдиком. Он сначала подбадривал ее улыбками, но быстро понял, что они не помогают. Тогда стал объяснять серьезнее, считал повторения и поддерживал локоть, когда она работала с лентой. Марина продолжала язвить, зато выполняла все точно. Один раз Эдик похвалил ее, а она попросила не злоупотреблять нормальным человеческим общением, иначе его репутация пострадает.
После тренировки я дошла до палатки мокрая, уставшая и довольная. Это сочетание раздражало. Я рассчитывала ненавидеть все происходящее, а вместо этого поймала себя на мысли, что уже жду, когда смогу лечь и ощутить приятную тяжесть в мышцах. Тело работало, справлялось, ругалось, но делало. И вчерашние пять километров больше не казались такими убийственными.
Лариса закрыла за нами полог палатки и сразу полезла в чемодан.
— У меня есть средство экстренной психологической помощи, — объявила она, отодвигая одежду. — Я сохранила его на случай, если организм окажется на грани, а овсянка не выполнит моральные обязательства.