Страница 40 из 62
— Вы исчезаете в первом варианте. Во втором становитесь доказательством.
— Не человеком.
— В их схеме — нет.
Эти слова не ранили.
Они только подтвердили то, что Лиана уже поняла: система не ненавидела её лично. Это было
почти хуже. Ненависть хотя бы видит человека. Система видела место, подпись, имя, клятву,
долг, рычаг.
Женщина была лишней.
Неста достала из папки третий лист.
— Здесь упоминается «преемственная сторона».
— Читайте, — сказала Иллара.
Неста прочла:
— «После ограничения имени Эйрана Вельта канцлерская печать временно переходит под надзор
Совета равновесия. При наличии подготовленной брачной линии С. Арвелл может быть признана
связанной стороной для стабилизации доступа к закрытым брачным протоколам».
— Вот зачем им Селина, — тихо сказала Лиана.
Ровен положил ладонь на край стола.
— Не жена. Ключ.
— Она знала?
— Конечно, знала, — сказала Неста. — Другой вопрос — знала ли, что её саму тоже используют
как часть механизма.
Лиана вспомнила Селину в белом платье. Мягкий голос. Нежные глаза. Руку на рукаве Эйрана.
Браслет с молочными камнями.
Нет.
Селина не была невинной. Она могла не знать всей глубины, но она знала достаточно, чтобы
стоять утром рядом с чужим мужем и смотреть на строку об украденном имени не с ужасом, а с
расчётом.
— Она не жертва, — сказала Лиана.
— Пока нет, — ответил Ровен. — Но в таких схемах жертвой становятся все, кто вовремя не
успел стать палачом.
Иллара закрыла папку.
— Эту находку нужно немедленно передать полному составу суда.
— А полный состав суда передаст её кому? — спросил Ровен. — Совету? Палате? Тем самым
хранителям равновесия, которые, возможно, и писали эти бумаги?
Судья посмотрела на него с раздражением, но без отрицания.
— У вас есть другое предложение?
Лиана посмотрела на пять коробок.
— Да.
Все повернулись к ней.
— Нужно найти женщин. Не только дела. Их самих.
Иллара замолчала.
Ровен медленно кивнул.
— Живые свидетельницы против закрытых протоколов.
— Если они согласятся говорить.
— Не согласятся, — сказала Неста.
Лиана повернулась к ней.
— Почему?
— Потому что их заставили молчать. Таких женщин не запирают только печатями. Их привязывают
страхом: дети, имущество, новая семья, репутация, деньги, болезнь родителей, тайны рода.
Каждая из них уже однажды проиграла. Просто прийти и попросить рассказать правду — мало.
— Значит, не попросим, — сказала Лиана.
Ровен прищурился.
— А что сделаем?
Лиана взяла первое дело — Марины Эшр.
— Дадим им понять, что теперь они не одни.
Первой нашли Тавию Сорн.
Не потому что её дело было самым простым. Потому что она жила ближе всех — в доме для вдов
при старом храме судебных клятв, хотя формально вдовой не была. После развода с домом Хальд
ей выплатили компенсацию, достаточную для приличного молчания, но недостаточную для
возвращения в высшее общество. Её род отказался принять её обратно. В документах значилось:
«по причине добровольного отказа от имени и несогласованного поведения в браке».
Несогласованное поведение.
Лиана прочитала эту строку и сразу поняла: женщина пыталась спорить.
К храму они приехали уже при дневном свете. Утро стало серым, с низкими облаками, и город
выглядел так, будто тоже не выспался после ночного суда. Ровен настоял, чтобы Лиана не ехала
одна. Неста взяла с собой папку с копиями. Судья Иллара прислала младшего судебного писаря —
не для защиты, как сухо сказала она, а для «фиксации обстоятельств возможного свидетельского
контакта».
Ровен перевёл это проще:
— Судья боится, что нас убьют, и хочет хотя бы правильно оформить беспорядок.
Тавия Сорн приняла их не сразу.
Сначала служанка сказала, что госпожа больна. Потом — что госпожа молится. Потом — что
госпожа никого не принимает без разрешения настоятельницы. Ровен выслушал все три отказа,
положил на стол охранное поручение и спросил, хочет ли храм объяснять высокому суду, почему
препятствует делу о краже брачных имён.
Через пять минут их провели в маленькую комнату с узким окном.
Тавия Сорн сидела в кресле у стены.
Ей было не больше сорока, но волосы у висков уже побелели. Лицо — тонкое, усталое, с той
особой неподвижностью, которую приобретают люди, годами следящие за каждым выражением. На
шее у неё висела простая цепочка без подвески. На руках — перчатки, хотя в комнате было
тепло.
Лиана сразу посмотрела на запястья.
Тавия это заметила.
— Все смотрят, — сказала она. — Даже те, кто делает вид, что нет.
Голос был сухим и низким.
Лиана села напротив, не дожидаясь приглашения, но и не подходя слишком близко.
— Мне сказали, у вас был серый отклик клятвы.
Тавия улыбнулась.
Без радости.
— Мне сказали, что у меня был нервный припадок.
Ровен остался у двери. Неста — рядом с писарем. Лиана же понимала: если сейчас в разговор
войдёт поверенный, Тавия закроется. Не от грубости — от привычки, что мужчины с бумагами
всегда приходят за тем, чтобы забрать последнее.
— Я не пришла просить вас рассказывать всё сразу, — сказала Лиана.
— Тогда зачем пришли?
Лиана сняла перчатку.
Алая строка на её запястье вспыхнула.
Тавия смотрела на неё долго.
Очень долго.
Потом медленно подняла свои руки и стянула перчатку с правой.
На коже не было золотой брачной вязи.
Там был тонкий серый рубец.
Не светящийся. Не живой. Старый, ровный, как след от нитки, которую слишком долго держали
под кожей, а потом выдрали.
Лиана почувствовала, как у неё сжалось горло.
— Мне сказали, — произнесла Тавия, — что после развода так бывает. Если женщина слишком
цепляется за клятву.
— Вы цеплялись?
Тавия посмотрела в окно.
— Я цеплялась за сына.
В комнате стало тихо.
— Его оставили дому Хальд, — сказала она. — Потому что после отказа от имени я больше не
считалась достаточно родовой матерью. Так они это назвали. «Недостаточная родовая
принадлежность». Красиво, правда?
Лиана не ответила.
Внутри поднималась ярость.
Не резкая. Тяжёлая.
— Вы подписывали отказ?