Краса. В поясе страха

Глава 25

Барин вернулся вечером, когда убывающая луна только-только показалась над лесом. В медвежьем обличье он угрюмо проследовал в храм, вышел спустя десяток минут, надев свою повседневную одежду, но не утративший звериного блеска в глазах.

На площади к этому времени собрались люди и оборотни. Иван заранее во всеуслышание объявил, что намеревается бросить вызов хозяину Красы. Надзиратели в основном отнеслись к этой новости с брезгливостью, мол, нашёлся тут выскочка, самого Барина решил на поединок вызвать, видимо, жить надоело. Впрочем, кое-кто из них поглядывал на Ивана с уважением, как на серьёзного бойца, одним из таких был Глеб.

Тихий вечер. Облака рассеялись и о давешнем дожде напоминали лишь влажная трава да свежесть. Небо украсилось россыпью звёзд, лунный свет озарял кроны деревьев, где-то далеко заухал филин.

Спустившись по ступеням храма, Барин медленно обвёл взглядом собравшихся на площади.

— И по какому поводу это собрание? — его голос был хриплый, в горле будто камни перекатывались. — Какие-то претензии мне предъявить хотите? Ну-ну... любопытно будет послушать.

Иван вышел вперёд. Хотелось бы ему сейчас испытывать к хозяину Красы ненависть, это помогло бы настроиться на нужный боевой лад, но он ощущал лишь внутреннее напряжение и сожаление, что приходится делать то, что не нравится.

— Я бросаю вам вызов, Барин, — он осознал, что эти же слова говорил Герману, вот только настрой тогда был совсем иной. — Вы больше не можете быть хозяином посёлка, вы стали слишком опасны для всех нас.

Валентина одобрительно кивнула. Антон, опираясь на костыль, стоял возле колокольного столба и скрежетал зубами, он определённо жалел, что не может вместо Ивана драться с Барином. Маруся сжала кулачки. Глядя на отца с совсем не детской злобой, она что-то беззвучно шептала.

— Слишком опасен, — повторил Барин, подойдя к Ивану и вперив пылающий взгляд в его лицо. — Но дело ведь не в этом, верно? Власти тебе захотелось. Чую, иной ты теперь. Оборотень. Быстро же вы с Валентиной подсуетились. Знаешь, парень, я недавно размышлял, кто в посёлке вообще может решиться на то, чтобы вызвать меня на бой. Ходил по посёлку, смотрел на всех, прикидывал. А потом понял, что кроме тебя таких не найдётся. Вот только, не думал, что это случится на самом деле, потому как считал, что власть тебя не волнует.

— Так и есть. Мне плевать на власть.

Филин в лесу продолжал ухать, и Ивана это раздражало, ему казалось, что чёртова птица его передразнивает.

Барин напыжился, выпучил глаза.

— Врёшь! Всё всегда из-за власти! И не говори мне про благие намерения. Просто тебе хочется в тереме моём жить, хочешь жрать вкусно и спать сладко. Хочешь, чтобы тебе и бабе твоей все кланялись.

Злость наконец появилась, возникло желание ударить Барина. Иван всегда уважал его за рассудительность, но теперь видел: от этой самой рассудительности и намёка не осталось.

— Вы будете со мной биться? — впервые Иван повысил на него голос. — Или надзирателей на меня натравите? Давайте уже, принимайте решение!

Барин приосанился, расправил плечи.

— Ты за кого меня принимаешь, собака? Вызов брошен, бой состоится прямо здесь и сейчас. Всё будет по закону, без церемоний, — он окинул взглядом толпу и произнёс громко: — Бой состоится!

Никто в толпе не проронил ни звука. Маруся собиралась выкрикнуть что-то гневное, судя по её ожесточённому лицу. Она открыла рот, но передумала, отвернулась, на её глазах блеснули слёзы.

Иван подумал, что этот вечер, возможно, последний в его жизни, однако эта мысль не вызвала страха. Сохраняя спокойствие, он поглядел на Полину, кивнул ей ободряюще, после чего проследовал вслед за Барином в храм, разделся, обратился в зверя, причём сделал это с той же лёгкость, с какой обращался в Мире Большой Луны. Не было ни боли, ни малейшего дискомфорта, только жар разливался под толстой бурой шкурой да сознание отчасти заволокло мороком дикости. Иван ощущал себя огромным, всемогущим, всего за несколько мгновений в голове промелькнули странные образы, порождённые, казалось, ложной звериной памятью: заснеженные горы, искрящиеся в сете луны; люди, облачённые в одежды из волчьих шкур; пещера с грудой костей на земле; молнии, озаряющие огромные кряжистые деревья... Образы были как вспышки — появились, и угасли. Им на смену пришла злость. Медведь чуял присутствие другого зверя и тот воспринимался как враг. Хотелось сейчас же напасть, пустить в ход зубы, когти. Но нет, человеческая частичка рассудка, будто пресловутый внутренний голос, сказала, что это будет неправильно. Не здесь. Не сейчас. Снаружи.

Издав угрожающий рык, Иван проследовал к выходу. Доски пола скрипели под тяжестью его тела. Ткнулся мохнатой головой в створ дверей, открыл их и вышел на крыльцо. Толпа зашумела, повариха громко охнула, надзиратели переглядывались, будто вопрошая друг друга: «Ты знал?» До этого момента только друзья Ивана знали, в какого именно оборотня он способен обратится. Для остальных медвежий облик стал сюрпризом. Впрочем, впереди их ждал ещё один повод для изумления, ведь в сознании Ивана ждал своей очереди волк.

Медведи спустились с крыльца, прошли к центру площади, пока проявляя агрессию только в виде сдержанного прерывистого рычания. Толпа расступалась, давая простор для грядущей битвы.

— Ну давай же, Иван! — процедил Антон.

Остальные молчали. Оборотни напряжённо ходили по кругу. Глядели друг на друга, присматривались, примерялись. Первым напал Барин, резко рванув к Ивану, ударив лапой по голове, поранив когтями морду, однако в следующее мгновение и сам получил такой же удар, и отступил, зарычал. Медведи сделали очередной круг по площади. Скалились, шерсть на загривках стояла дыбом. На этот раз в атаку пошёл Иван, обрушился всей своей мощью на Барина, почти завалил, но тот извернулся, вонзил зубы в бок, вырвал кусок плоти. Ивану пришлось уйти в сторону, драться с опытным матёрым зверем оказалось намного тяжелей, чем биться с тварями из Мира Большой Луны. Пора было менять тактику.

Полина отвернулась, закрыла лицо ладонями, она не в силах была себя заставить на всё это смотреть. Остап обнял её за плечи, в попытке успокоить. Валентина стояла у стены храма, скрестив руки на груди, и лишь лихорадочный блеск в глазах указывал, насколько она встревожена.