Страница 66 из 97
Глава 19
— Вот же гнида! — лицо Германа искажала гримаса гнева. — Всё настроение испортил, а у меня в планах сегодняшний день должен быть самым лучшим, даже лучше вчерашнего!
Он расхаживал по площади, с презрением поглядывая на труп Паганини, который музыканты принесли сюда по его приказу. И опять тут собрались обитатели посёлка. У всех, кроме оборотней были скорбные лица.
— Ваша вина! — Герман указал пальцем на музыкантов. — Не уследили. А ведь он был ваш товарищ. Что, дрыхли, когда он петлю на шее затягивал? Вы же знали, что этот костлявый утырок был слабаком и вполне мог сделать то, что сделал, но вам было плевать, вы пришли к себе в каморку и на боковую, а Паганини бросили. Вы бросили моего пса! Если кто и виноват в его смерти, так это вы!
В одном он был прав, музыканты действительно чувствовали себя виноватыми. Да, не уследили. Да, видели в каком Паганини был в состоянии. Да, могли бы провести это поганое утро без сна. Винили себя и Полина с Карлом. Хотелось бы им свою беспечность списать на усталость, стресс, но не получалось. Страшное свершилось, Паганини больше нет.
— Гнида, — повторил Герман и пнул труп. — Не будет тебе похорон, — он взглянул на Хлыста и Резкого. — Вы ведь давно хотели попробовать человечинку. Ну так давайте, налетайте. Этот ублюдок ничего другого не заслужил.
Надзиратели переглянулись, замялись.
— Что не так? — нахмурился Герман.
— Стрёмно как-то при всех, — угрюмо ответил Резкий.
— Вас что, они смущают? — Герман обвёл рукой пространство, попутно указывая на собравшихся на площади людей. — Запомните раз и навсегда, вы — высшая раса, а они все насекомые. Вы можете делать, что хотите. Полная свобода. Приступайте к трапезе, не злите меня!
Хлыст резко выдохнул, тряхнул головой.
— Ты прав, полная свобода.
Коротко хохотнув, он начал превращаться в волка, почти без задержки его примеру последовал Резкий. Герман глядел на них одобрительно, ему тоже хотелось вкусить человеческого мяса, но для главаря это было бы не солидно. Пожирать при всех труп — это прерогатива подчинённых. А он, как вожак, будет есть только тех, кого убил во время охоты. Это решение он принял только что и оно ему нравилось.
Люди пятились, отворачивались, но за пределы площади выйти никто не осмелился. Барин что-то бормотал в бреду, его глаза совсем затуманились и походили на мутные стекляшки, лицо осунулось, от прежнего сильного волевого оборотня, казалось, и намёка не осталось.
Наполовину превратившись в зверей, Хлыст и Резкий набросились на Паганини. Они мигом разодрали одежду и с урчанием принялись пожирать плоть. С остервенением выдирали куски мяса, глотали почти не пережёвывая. Морды стали красными от крови. А Герман улыбался, он был рад, что теперь на двух людоедов в посёлке стало больше. Это как посвящение, которое должно сблизить, а точнее сковать единомышленников крепкой цепью.
Музыканты тихонько ушли с площади, проследовали в здание театра, взяли инструменты и так же тихо вернулись. И, словно бросая вызов новому порядку, заиграли похоронный марш. Заиграли мощно, вкладывая душу в каждую ноту. Они прощались таким образом с Паганини, просили этой музыкой у него прощения.
— Ах вы сучары! — выдохнул Герман. — Я не отдавал вам приказа играть!
Музыканты не прервались ни на мгновенье. А Хлыст и Резкий как будто вообще ничего не видели и не слышали, они продолжали разрывать клыками труп и набивать желудки мясом. Герман снял с пояса кнут, ударил барабанщика, трубача. Его бесило, что самолично приходится наказывать бунтарей. Музыканты терпели боль, но продолжали играть. Кнут рассёк баянисту лоб. Ещё взмах...
— Вы надолго у меня запомните этот день!
Перед музыкантами встали Полина и Карл, тут же к ним присоединились работники кухни, Дубровский, Антон, Санёк. Удара не последовало, но Герман держал кнут так, будто намеревался пустить его в ход.
— Пусть играют, — тон Дубровского был не требовательный, скорее просящий. — Паганини был одним из нас, жителем Красы. Прояви уважение.
— Пусть играют, — поддержала его Полина.
— Пусть играют, — чуть ли не в унисон сказали остальные.
Резкий оторвался от трапезы, зарычал. Повариха сложила ладони в молитвенном жесте.
— Пожалуйста, Герман. Если хочешь, мы ещё сколько угодно на коленях простоим, но пускай сейчас они играют. Ты же понимаешь, что это правильно.
Герман не считал это чем-то правильным, но лупить всех кнутом ему тоже не хотелось. Тем более, рабы ничего не требовали, а буквально умаляли. Что ж, пускай опять будет пряник, последний на сегодняшний день.
— Уговорили. Пускай играют. Но наказание всё же будет. Потом.
Он свернул кнут, повесил его на пояс, поглядел на своих подручных.
— Всё, хватит уже жрать! Хорошего понемногу. Следующую жертву заработаете во время охоты.
Хлыст и Резкий оторвались от трапезы, приняли человеческий вид, отошли от растерзанного трупа. Судя по их немного безумному, но довольному виду, они были в восторге от людоедства.
— Голову этому ублюдку оторвите и насадите на кол, — распорядился Герман, решив, что после пряника нужно проявить жёсткость. — Труп оттащите в пояс страха, там ему самое место, — он окинул взглядом людей. — Это всё в назидание вам. Мудаки, вроде этого пса, даже после смерти не найдут покоя. Хотите быть на его месте? Вряд ли. Так что не будьте мудаками, примите новый порядок и живите спокойно.
С нездоровым энтузиазмом Резкий снова подошёл к Паганини, и, почти без усилий, оторвал ему голову. Одной из работниц кухни стало плохо, её поддержали, чтобы она не упала. Музыканты сбились, в Похоронном марше прозвучала фальшь.
Герман с досадой увидел приближающегося волка. Шерсть у зверюги галлюцинации торчала пучками, на боках её и вовсе не было, гнилая плоть разошлась, открыв рёбра, вместо глаз зияли дыры, в глубинах которых светились бледные огоньки, из пасти текла какая-то пенистая грязная жижа, коричневые зубы превратились в обломки, целыми остались лишь клыки. В этот раз волчара не стал болтать, он уселся на краю площади, пасть странным образом разъехалась в оскале-улыбке, которая говорила сама за себя, мол, лютуешь, падла? Ну-ну.