Страница 64 из 97
Люди на ватных ногах, поддерживая друг друга, расходились по домам. Эта ночь не только лишила их сил, но и подселила холод в души. Паганини пополз в сторону театра, за ним будто присосавшаяся причудливая пиявка, тянулась верёвка. Его догнали Полина, Карл и музыканты, но помочь ему они были не в состоянии, да и слов сочувствия не произносили, понимали, что все слова сейчас прозвучат неуместно.
Валентина хоть и была заперта в храме, но видела всё, что происходит снаружи. Она сидела на полу и чуть покачивалась, находясь в трансе, её глаза застилала тёмная пелена, дыхание было каким-то гудящим, словно в лёгких обосновался рой пчёл. Сознание хранительницы подключалось то к одному обитателю посёлка, то к другому. Влиять на разум она не могла, но вести наблюдение чужими глазами была в состоянии. Вот она подключилась к мозгам Шаровара, а вот к Полине, затем к Дубровскому, к Антону. Перенеслась в баню, прикоснулась к разуму Ивана и... Он ощутил её присутствие! Но как? Никто до этого не ощущал. Должно быть того короткого времени, что он провёл в Мире Большой Луны, хватило, чтобы он изменился. Да уж, удивлять этот парень умеет, недаром она, хранительница Темницы, сразу же его отметила.
Ивану казалось, что кто-то влез ему голову. Это вызвало волну паники, смятение. Сумасшествия ему сейчас только и не хватало! А может, это воздействие темноты, замкнутого пространства и отчаянного положения? Так себе объяснение. Ему хотелось вдарить кулаком по лбу, дабы прочистить мозги, но остатков здравого смысла всё же хватило, чтобы не вести себя настолько глупо. Он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул, ещё вдох...
«Не бойся. Ничего ужасного не происходит.»
Ещё и голос! Да что за дерьмо творится?!
«Успокойся! Это я, Валентина. Я прикоснулась к твоему сознанию и поверь, это не смертельно».
— Валентина?! — выкрикнул Иван.
— Ты чего? — обеспокоился Остап. — Тебя приглючило, что ли?
«Мысленно! Общайся со мной мысленно, олух!»
— Хорошо, — опять вслух произнёс Иван.
-Чего хорошего? — проворчал Глеб. — У тебя, похоже, крыша поехала. Несёшь пургу какую-то. Хотя, и у меня скоро крыша поедет...
«Мысленно, дурень! Тебе, что, раз сто это повторить, чтобы понял?»
Иван опять едва вслух не ответил, но вовремя осёкся и сказал мысленно: «Я всё понял. Но я не понимаю!»
«Тебе и не нужно. Вернее, сейчас это не важно. Ты должен кое-что сделать. Во-первых, выбраться из бани. Во-вторых, проникнуть в мой дом, взять в сундуке под кроватью бутылочку с красной жидкостью. В-третьих, дать выпить эту жидкость Барину. Временно это вернёт ему силы. Ты всё понял?»
Да, он всё понял, вот только то, что значилось «во-вторых» и «в-третьих» он сделать не мог, потому что всё упиралось в невозможности исполнить «во-первых». Из бани не выбраться. Никак! Задача невыполнима! Ему пришла в голову мысль остальным рассказать о том, что только что случилось, но, немного поразмыслив, передумал. Здесь был Глеб, а к нему доверие утратилось. Хотелось бы верить, что все тут в одной лодке, но лучше проявить осторожность. Слишком многое на кону.
Валентина вышла из транса, поднялась. Ситуация в посёлке была паршивой, но не критичной. Впрочем, хранительницу злило, что она не смогла предугадать переворот. Чувствовала, что грядёт что-то поганое, но проблем ждала совсем с другой стороны, думала Циркач нанесёт очередной удар, а тут внутренний конфликт. Хотя, какой это конфликт, скорее подлость чистой воды. Никогда ещё в Красе власть не захватывалась, она завоёвывалась. И никто и никогда не трогал хранительницу! Это табу! Валентина не была мстительной, но сейчас ей не терпелось наказать Германа и его приспешников. Нет, не наказать — покарать! Всё теперь зависело от Ивана. Сможет ли он найти выход из поганого положения? Задачка та ещё.
Софья сходила с ума от неизвестности. Её с детьми заперли в чулане, и она понятия не имела, что творится в посёлке. Жив ли ещё Барин? Жива ли Валентина? Мишка плакал, хотя и пытался держаться, а Маруся храбрилась и грозилась расправиться с Германом и со всеми волками заодно. Вся в отца. Но Софья понимала, что и ей страшно. Что их ждёт? От этого вопроса становилось ещё муторней, потому что позитивные ответы в голову не лезли. Когда Резкий запирал их в чулане, он как-то странно улыбнулся, и было что-то в этой улыбке, какое-то жестокое обещание. Проклятая неизвестность!
— Выпустите нас, сейчас же! — заколотила кулачками в дверь Маруся, причём голос у неё был властный. — Выпустите, сволочи!
Мишка заплакал ещё сильнее. Софья прижала его к себе, прошептала:
— Всё будет хорошо, сынок. Всё будет хорошо.
Она не верила ни единому своему слову.
Никогда ещё Паганини не ощущал такой пустоты внутри себя. Душу будто огнём выжгло и не осталось ничего, даже боли и тоски. Он сидел на полу в комнате с другими музыкантами, не смея подняться. Точнее, не мог. Собратья ухаживали за ним, чай дали, в покрывало укутали, пытались как-то отвлечь, но ему было всё равно. В его голове как-то сонно прокручивалось прошлое.
Вот он семилетний мальчишка, скромно наблюдающий из окна, как во дворе играют другие дети. Он не может с ними играть, болеет. Так, лёгкая простуда, но для родителей это более чем серьёзно. А вот ему уже двенадцать. И опять он болеет и мечтает хотя бы об одном друге. В школу не ходит, обучается на дому. А во дворе всё так же играют дети. Зима, они крепость строят, чтобы потом кидаться друг в друга снежками. Завидно. Как же хочется быть среди них. Ему восемнадцать. Влюбился в девушку в консерватории. Она весёлая, говорливая. Он знает, что родителям она не понравится, но ему плевать. Окрылённый, нашёл в себе смелость признаться в своих чувствах, а она посмеялась. И все потом смеялись и рассказывали друг другу, как тощий скрипач объяснялся в любви первой красавице. Больно было, просто невыносимо. А вот ему уже двадцать пять. В жизни ничего особенного не происходит. Вообще ничего. А вот он достиг тридцатилетнего рубежа... Краса, посёлок оборотней. У него поводок на шее. Он пёс. Скоро ему сделают собачью будку и есть он будет из миски на земле. Гав-гав, гав-гав...
В голове вдруг заиграла музыка. Паганини подумал, что уже слышал её, когда был совсем ещё ребёнком, когда не болел. Кажется, её играл дедушка. Очень красиво. И исполнение виртуозное. Что за скрипачи обосновались в голове? Смешно стало от этой мысли.