Страница 19 из 84
— Если ты считаешь, будто бы твоё мнение никогда не ставилось во главе угла, то я вообще даже не могу представить, как мы с тобой жили все это время.
Эдвард дёрнул щекой, собираясь оскалиться, а я продолжила.
— Если бы все было так, как ты говоришь, то поверь, результат всей нашей жизни был бы другой.
— Ну нет. — И в этот момент Эдварда неплохо так сорвало. Он шагнул вперёд, выставляя указательный палец. — Знаешь, что меня особенно бесило во всей этой ситуации? Что ты всегда знала, как лучше, мы же девочек растим. Поэтому да, маме виднее. И никогда я не ощущал того, что ты вечером, подойдя ко мне, могла тихонечко сказать «Эдвард, да, ты был прав, Эдвард, твоё мнение здесь будет самым важным». Нет, ты даже из уважения ко мне, даже из-за того, что я был просто твоим мужчиной, не могла никогда наступить на горло собственной глупой идеологии, которая заключалась в том, что мы все такие экологичные. Я не хочу, мать вашу, быть экологичным. Я хочу быть тираном, деспотом и самодуром. Если я сказал, что не надо выходить замуж, значит, не надо выходить замуж. Если я сказал, что ребёнка не надо отдавать в этот клоповник-садик, в котором может произойти любая хтонь наподобие того, что приехал батя и просто выкрал ребёнка, то, значит, не надо этого делать, но нет, вы сидите, ждёте, когда наконец-таки произойдёт какой-то трындец, и только потом «а, ну да, папа говорил». Так, что вы после драки кулаками машете? Папа говорил, папа изначально лучше знает, папа тиран, деспот и самодур, но, в отличие от всех вас, у папы до сих пор есть мозги.
Эдвард весь раскраснелся, его понесло так, что как удержать, я не представляла.
— И да, на закусочку, чтоб ты понимала разницу между нормальным мужиком и подкаблучником. У подкаблучника никогда не бывает своего мнения, и только нормальный мужик может до последнего отстаивать его!
— Как ты сейчас делаешь с Яной? Зашибись. Ты его отстаиваешь, вместо того, чтобы быть той величиной, которая всегда защищает. Ты нападаешь.
— На кого я напал? На кого я напал? Арина, очнись. Я что, по-твоему, печенег чертов, чтобы нападать? Я не нападак! Я дистанцируюсь, потому что моё мнение по определению никогда не было значимым. Я не вижу смысла метать бисер перед свиньями для того, чтобы потом мне опять же моими же словами по морде зарядили. Хочешь, чтобы я во всем разобрался? Хочешь, чтоб Борису хвост прищемили? Так тогда прими, пожалуйста, тот факт, что муж у тебя не плюшевый котик и то, что с мнением этого мужа надо считаться, даже если ты находишься, твою мать с ним в разводе!
— Что я должна с тобой сейчас? Обсудить, чтобы посчитаться с твоим мнением? —Фыркнув, сложила руки на груди.
Меня трясло.
Я действительно держалась из последних сил, чтобы не психануть и не начать ляпать Эдварду всю правду о нашем браке с той стороны, с которой её видела я.
Да, отлично. Муж, тиран, деспот и самодур, отлично устроился. Только он не понимал, что он своим самодурством, своей тиранией попросту плюёт на семью. Я не просто так спрашивала, какое платье лучше выбрать на детский утренник, а потому, что я понимала, что потом он будет ворчать «зачем ты нарядила в голубое Василису? Мы же с тобой ездили, покупали это дурацкое белое платье».
И так было во всем!
Когда его о чем-то не спросишь, он потом всю печень выгрызет. Но нет, сейчас Эдвард устраивал ситуацию того, что он весь такой бедный, несчастный. С его мнением никто не посчитался.
Так, когда нужно было его мнение, он постоянно огрызался.
— Знаешь что? Ты, наверное, прав.
Я пришла к выводу, что проще смириться, чем переубеждать Эдварда в чем-либо.
— Ты, наверное, сто процентов прав. Мы все здесь собрались неблагодарнье…
— А ну-ка, замолчи! — Втёрся в мою речь Эдвард, багровея ещё сильнее. У него даже волосы возле лица стали скручиваться в пружинки от влажности, пот выступал на коже. — Ты сейчас делаешь то, что называется в современном мире газлайтинг.
Ты реально сейчас пытаешься применить ко мне манипуляцию, потому что тебе просто больше ничего не остаётся, потому что ты прекрасно знаешь, я прав.
—Да где ж ты прав? — зарычала я на него, дёргаясь вперёд и ударяя двумя ладонями в грудь. — Эдвард, где ты прав. Ты сначала сидишь и психуешь от того, что твоё мнение не учитывается, а потом ты не заглядываешь в прошлое, где было важно, чтобы ты выбрал платье на выпускной. Когда ты рычал на меня о том, что я ничего не могу сама решить, я уже понимала, что в следующий раз, когда дело будет касаться девочек, я буду принимать решение одна, чтобы ты не срывался и не психовал, чтобы ты мне по вечерам не высказывал, что я вообще-то женился на уравновешенной взрослой женщине, а не на малолетке инфантильной, которая не может с детьми ничего решить. Вот, поэтому, Эдвард, в дальнейшем у тебя никто ничего не спрашивал. Вот поэтому никто не обращал внимание на то, что ты товоришь относительно Леонида, относительно Бориса, относительно детского садика, потому что ты сам всегда избегал возможности поучаствовать в решении какого-то семейного вопроса, акцентируя внимание на том, что все тупые и ни черта не могут сами сделать. Поэтому просто в какой-то момент твоё мнение потеряло актуальность. Зачем спрашивать папу, который постоянно психует и рычит, зачем интересоваться мнением мужа, которого ты раздражаешь своими вопросами? А сейчас ты такой стоишь весь правильный, рассуждаешь о том, что тебя не спросили. Тебе ничего не сказали. Да черта с два, Эдвард.! Я за столько лет..
Голос сорвался.
У меня слезы брызнули из глаз.
Я стояла, вцепившись в его рубашку, оставляя на ней жёсткие заломы.
— Да за столько лет я уже пережила все с тобой, что только можно. Я пережила с тобой кризис. Я пережила с тобой банкротство. Я пережила с тобой дурной нрав, я пережила с тобой депрессии, и я уже прекрасно знала к совершеннолетию детей, что все равно я буду одна участвовать в их жизни, потому что папа постоянно, злится!
26.
Арина.
Эдвард дёрнулся ко мне. Рыкнул, как зверь, и произнёс:
— Да, злюсь! Злюсь, злюсь, элюсь…
Он это сказал несколько раз, как будто бы до меня, до идиотки, не доходило.
А до меня на самом деле не доходила одна обыкновенная и простая вещь.
Я тяжело вздохнула, смахнула слезы с лица и покачала головой.
— Ты ревнуешь. Ты ревнуешь так сильно своих дочерей к их мужьям, что у тебя голова даже не варит. Ты посчитал, будто бы тебя предали, выйдя замуж. И поэтому сейчас ты козлишься. Поэтому сейчас тебе физически необходимо, чтобы Янка признала тот факт что папа намного лучше, чем её муж. Ты идиот, да?
А вот это я спросила обескураженно и немного растерянно.
А в глазах Эдварда мелькнуло такое, что я точно могла сказать — я права.
Да, он ревновал. Он ревновал каждую из своих принцесс к парням, к мужикам. Но он никогда в этом не признается. Хотя сейчас, когда он на взводе, когда у него того и гляди пар из ушей повалит, возможно.
— А что, я не имею права? — Вызверился на меня Эдвард и, приблизившись, уткнулся лбом мне в лоб и ещё за затылок схватил, запуская пальцы в волосы и сжимая их больно у корней.
— Что, я права не имею? Ты думаешь: ах, он злится от того, что спросили какое платье. Так я не злился, когда дочки залезали на меня, просили покатать их на шее.
Я не злился, кода ехал по утру не спамши, не жрамши и после смены и развозил их по школам. Я не злился, когда, выпрыгивая из рабочей робы, провонявший потом, землёй, и нёсся на выпускной. А потом, нате вам, нарисовались двое из ларца, одинаковы с лица.