Страница 5 из 63
Я не знаю, что именно в Элоиз вызывает ощущение, будто лоза медленно обвивается вокруг моего горла. С виду она тихая и нежная, но я чувствую острый укол ее шипов, скрытый под кожей. Они пронзают насквозь.
Я отгоняю эту мысль.
— Тогда до скорого.
Она слегка улыбается мне и исчезает за дверями.
Последнее, что мне сейчас нужно, - это подружка. Или что-то, что отвлекало бы меня, если уж на то пошло.
Сделав глубокий вдох, я беру себя в руки.
Элоиз — участница группы, сестра Себастьяна, вот и все.
Нужно держать дистанцию.
Мое истерзанное сердце не выдержит еще одной привязанности. И уж тем более, мой рассудок.
Глава 3
Элоиз
Мои кончики пальцев огрубели от перебора гитарных струн, но не там, где я чувствую, как музыка разрывает меня на части. Каждая песня сдирает с меня слой души, обнажая мою личность. Я погружаюсь в музыку в этот момент. Я закрываю глаза и забываю обо всем остальном — обо всех, кто находится в комнате.
Это только я и этот ритм, выточенный из моего сердца. Текст, который я написала, а голос моего брата используется как инструмент, чтобы пронзить мое подсознание.
Слова, словно лепестки распускающегося цветка, обнажают мои секреты, расцветая во всей красе и сиянии. Они увядают, когда их поглощает тьма, но не настолько, чтобы уничтожить корни.
Я перебираю струны гитары и погружаюсь в оживающую песню.
«Юная любовь сжигает дотла
Наши дома-сердца,
Мы принимаем решения,
загадывая на костях.
Мыслим на адреналине,
Оставляя выжженные следы на коже.
Мы кажемся теми, кого невозможно остановить,
Но мы лишь плоть,
Ни больше,
Ни меньше.
Она гниет, скребет, горит и рвется,
Мы — это…
Мы — это…
Мы — это…
Человеческие ошибки.
Мы лишь плоть,
Ни больше,
Ни меньше.
Они будут брать,
И брать,
И брать,
И брать,
Мы — те…
Мы — те…
Мы — те…
Те, кто обречен сломаться».
Когда я слышу наши песни вживую, иногда я задаюсь вопросом, откуда они взялись, даже зная, что половину из них написала я. Они звучат как кусочки, пробивающиеся сквозь какую-то тьму внутри меня, и я думаю, кто еще их слышит так, как я. Это заставляет меня задуматься, кто я на самом деле. Потому что наши поклонники всегда, кажется, считают меня сильной, но внутри меня звучит пустота.
— Что за хрень, Ром? — Себастьян перестает петь, и музыка обрывается.
С его словами мое оцепенение рассеивается, я открываю глаза и, моргая, возвращаю себе осознание реальности. Передо мной предстает логово Эдриана, где мы репетировали весь день. Себастьян стоит прямо перед Ромом с раздраженным выражением лица.
— Что? — Ром пожимает плечами, но на его лице сияет та самая самодовольная ухмылка, которая всегда втягивает его в неприятности.
Себастьян наклоняет микрофон в его сторону.
— Ты каждый раз играешь эту чертову песню по-разному.
— Ты бы предпочел, чтобы я сейчас определился со звучанием или в середине выступления? — Ром постукивает пальцами по гитаре и бросает на Себастьяна гневный взгляд.
— С чем ты до сих пор пытаешься определиться?
Ром прищуривает глаза, но каким-то образом в них все еще остается зловещая нотка, вызванная его улыбкой.
— Не уверен, поэтому и прикидываю вариации.
Себастьян раздраженно запрокидывает голову. День был долгий, и ребята нервничают. Надо было ожидать этого. Мы можем тренироваться лишь до определенного момента, прежде чем кто-нибудь из нас начнет спорить с остальными.
Мы ссоримся, как братья и сестры.
Неважно, что только мы с Себастьяном связаны кровным родством, мы все — семья, поскольку группа — единственная настоящая семья, которую кто-либо из нас готов признать на данный момент.
Себастьян и я большую часть жизни были самостоятельными. Когда наша мама не употребляла наркотики, она сидела в тюрьме, так что она не заслуживала звания «мать года». Она не приходила на родительские собрания и ей было все равно, есть ли у нас постоянный адрес. Ее волновали наркотики, и мы в основном доставляли ей неудобства. Или же напоминали о нашем отсутствующем отце.
А еще есть Ром. Он мало говорит о своей семье, даже с нами. Мне известно лишь то, что его мама умерла, а отец — жестокий подонок, который должен сидеть в тюрьме за содеянное. В семнадцать лет Ром съехал и стал ночевать у нас на диване, и, насколько мне известно, это был последний раз, когда он виделся со своими кровными родственниками.
Ноа — единственный в группе, у кого, судя по всему, благополучная семья. Он вырос в богатом районе, учился в лучших школах и пел в церковном хоре. У него было беззаботное детство с двумя родителями и несколькими братьями и сестрами. Но с тех пор, как он присоединился к группе, между ним и остальными нарастает отчуждение, и с каждым днем оно увеличивается. Им не нравится ни группа, ни его желание заниматься музыкой. И даже если у Ноа самое большое сердце из всех, кого я когда-либо встречала, они только и делают, что обижаются на него.
И вот мы — четверо, создающие свою собственную, лоскутную семью. Занимаемся музыкой и делаем вид, что наше прошлое не нанесло нам непоправимого ущерба.
Звонит телефон Ноа, прерывая перепалку Себастьяна и Рома, которые оба повернулись к нему лицом.
— Что? — усмехается Ноа, доставая телефон из кармана.
— Скажи своей чертовой подружке, что мы репетируем, — говорит Ром.
Ноа, не обращая внимания на раздражение в его голосе, отходит, чтобы ответить на звонок.
— Может, пора заканчивать? — я снимаю гитару с плеча. — Мы все знаем, к чему это все идет.
У меня нет ни малейшего сомнения, что Кали уже уговаривает Ноа пойти провести с ней время, и он легко поддастся на это. Кроме того, Себастьян и Ром уже достигли предела своих возможностей. Если мы сейчас же не остановимся, ситуация только ухудшится.
Входная дверь открывается, и, клянусь, когда входит Эдриан, атмосфера в доме меняется. Его темные, цвета корицы глаза первыми находят меня, когда он поворачивает за угол, и он поражает меня своим мощным присутствием.
Это, мягко говоря, отвлекает.
Я, конечно, ценю то, что Эдриан позволяет нам использовать его дом в качестве личной студии, но это также означает, что от него нет спасения — или точнее от того, что он вызывает у меня в животе.
Я просто благодарна, что за тот месяц, что мы работали над демо-версией у него дома, я его почти не видела. Он работает в баре, здоровается мимоходом, общается с ребятами и иногда позволяет им устраивать вечеринки. В остальном он держится особняком.
И он избегает меня, как чумы. Или, может, мне это просто кажется.
— Эдриан, чувак, — ухмыляется Ром, когда Эдриан входит в комнату. — Что делаешь сегодня вечером? Элоиз только что освободила нас от работы на сегодня, так что нам нужно повеселиться.
Взгляд Эдриана скользит в мою сторону, поражая меня потоком энергии. Я отворачиваюсь и начинаю возиться с гитарой, прежде чем он почувствует, что это со мной делает. Или, что еще хуже, прежде чем парни это заметят.
— Сегодня вечером я не работаю, — говорит Эдриан. — Можем отдохнуть здесь, если хотите.
Своим заявлением он навлекает на себя хаос, но он и так это знает.
— Черт возьми, да! — восклицает Ром, доставая телефон и начиная набирать текст.