Страница 25 из 63
Но словно почувствовав мои старания, он хотел, чтобы я знала, что он еще не закончил. Моего тела было недостаточно, ему нужен был и мой разум. А началось все с одной-единственной белой розы.
Я не отпускаю раковину и смотрю в свои темные глаза. Мои зрачки расширены в тусклом свете ванной, и они напоминают мне о черных дырах, в которые я смотрела еще долго после той ночи, когда мы подписали контракт с лейблом. На краях моих век образуются лужицы, и они соскальзывают, как бы я ни старался быть сильной. Потому что один миг возвращает меня в то время, из которого нет выхода.
Я отступаю назад и сажусь на закрытый унитаз.
Если я думала, что роз было достаточно, чтобы снова сломить меня, то теперь он переходит все границы. И я до сих пор не приблизилась к пониманию того, кто он такой. Подобно призраку, который накачал меня наркотиками и сломал меня, он прячется за своими сообщениями.
Преследует меня. Изводит меня. Дает понять, что я никогда от него не сбегу.
И я понятия не имею, почему.
Стук в дверь ванной заставляет меня вздрогнуть, возвращая меня к реальности моего гастрольного автобуса. Когда я вбежала в ванную, Эдриан наверняка увидел надпись на зеркале, и я понимаю, что время пришло. Я скрывала правду годами, надеясь, что, похоронив ее, я смогу заставить боль исчезнуть. Я ошибалась.
Угроза, написанная на зеркале красной краской, — это не только эскалация конфликта, но и сигнал о том, что у него есть доступ. Каким-то образом он проскользнул мимо охраны и проник в мое личное пространство, и от одной мысли об этом у меня подступает тошнота.
Я разжимаю руки на коленях и смотрю на ожерелье с ромашками, которое так сильно сжимала, что на коже остались следы. Ожерелье, которое так много значило для меня, когда Эдриан надел его мне на шею в ночь подписания контракта с звукозаписывающей компанией, и кажется, что с тех пор прошла целая вечность.
Потому что человек, который меня изнасиловал, украл его с моей шеи.
Если у меня и были какие-либо сомнения относительно личности преследователя, оставляющего мне белые розы, то теперь они развеяны. Это было только у одного человека.
— Эл, можно войти? — к моему удивлению, это был не голос Эдриана, а голос Себастьяна.
Я не знаю, испытываю ли я облегчение или панику, потому что все, что я скрывала, бьет меня по грудной клетке, пытаясь вырваться наружу. Я никому не рассказывала о том, что произошло тогда, даже брату. И хотя шутки о моем обете безбрачия со временем надоели, было легко отмахнуться от них и позволить им думать что угодно о причинах моего целомудрия. Но теперь все, к чему я не была готова, выходит на поверхность.
Обратного пути нет.
Я запрокидываю голову и снова делаю глубокий вдох, считая до пяти на вдохе и до десяти на выдохе. Я пытаюсь успокоить бешено колотящуюся в груди боль, затем встаю и вытираю влагу с глаз.
Потянувшись к дверной ручке, я распахиваю дверь и вижу по ту сторону брата, который держит дверной косяк руками. Его челюсть сжата, а выражение лица мрачное, пока он окидывает меня взглядом. Его взгляд скользит по моим мокрым щекам, и мне кажется, что невидимые шрамы, которые я так долго скрывала, начинают проступать сквозь них.
— Со мной все в порядке, — лгу я, прежде чем он успевает спросить.
Хотелось бы, чтобы он поверил, но в его взгляде читается сомнение. То, что я более проницательна, чем он, не значит, что он перестал быть моим близнецом. Одного взгляда достаточно, чтобы он меня насквозь увидел.
— Я уволю твою охрану, — он стискивает зубы.
Себастьян решает все проблемы увольнением людей, так что меня это не должно удивлять.
Он отпускает дверной косяк и выпрямляется. Легкое нахмуривание бровей выдает его редко проявляемую уязвимость. Одного взгляда достаточно, чтобы увидеть перед собой того парня, с которым я выросла. Того, кто спал у меня на полу, когда мама тусовалась с разными парнями. Того, кто смотрел на меня как на младшую сестру, хотя мы одного возраста. Я вижу того, кого давно не видела, и это пугает. Потому что это означает, что серьезность ситуации — это то, чего я больше не могу избегать.
— Если ты их уволишь, то что тогда? — я скрещиваю руки на груди, пытаясь выглядеть безразличной, цепляясь за остатки своей жесткой внешности. — Ты будешь спать у меня на кровати, как в детстве, чтобы присматривать за мной?
Себастьян запрокидывает голову и проводит пальцами по своим темно-русым волосам.
— Это не смешно.
— Да ну, блять, это и так понятно.
Его взгляд падает на мой, и я понимаю, что произнесла это вслух, но все выплескивается наружу, и я не могу это остановить.
— Эдриан вызвал полицию; они скоро приедут, — Себастьян оглядывает меня с ног до головы, оценивая мою реакцию.
Я изо всех сил стараюсь этого не показывать. Потому что, когда он говорит мне, что приедет полиция, это означает, что мне придется сделать то, чего я избегала годами.
Мне придется вслух признаться, что сломило Элоиз Кейн.
Признать, что я лишь оболочка того человека, которым была.
Мне придется взглянуть правде в глаза.
Я была трусихой. Пока пресса цепляется за то, что я не боюсь высказывать свое мнение и отстаивать права женщин, они не понимают, что это лишь видимость. Пока я боролась за других жертв насилия, я позволяла себе тихо жить как жертва. И мир скоро узнает, что я обманщица.
Моя репутация запятнана.
Я разрушена.
— Ты собираешься упасть в обморок? — Себастьян тянется ко мне за руку, я вздрагиваю, и он тут же отдергивает руку. — Ты чертовски бледная.
Я отступаю назад и качаю головой, проводя пальцами по своим длинным волосам и мечтая раствориться в себе.
— Эл, что происходит? — Себастьян выглядит так, будто пытается держаться стойко, не провоцируя меня, но при этом борется сам с собой.
— Ничего, — я расправляю плечи и делаю шаг мимо него.
Он отходит в сторону, и я направляюсь к передней части автобуса. Может быть, если я отнесусь к этому так же, как ко всему остальному, мне не придется это чувствовать.
Разделение на отсеки.
Это слово моя психотерапевт часто использовала, когда все это только началось. Она сказала, что я хорошо умею складывать вещи в маленькие коробочки и прятать их, чтобы не иметь с ними дела. Она сказала, что это, вероятно, связано с моим детством и отношениями с матерью. Но она также сказала, что в какой-то момент мне придется с этим разобраться или столкнуться с последствиями.
Возможно, она права, потому что я чувствую, как сожаления бьют меня изнутри.
Когда я подхожу к передней части своего гастрольного автобуса, Эдриан стоит ко мне спиной. Его крупная фигура загораживает мне обзор надписи, которая, как я знаю, написана на зеркале перед ним. И даже если я испытываю смешанные чувства, присутствие его рядом со мной успокаивает.
Однако сейчас он напряженно печатает на телефоне, и я чувствую, как от него исходит напряжение.
При моем движении он поворачивается, и его взгляд приковывает меня к месту. Потому что привычная мне спокойная и собранная энергия Эдриана сменяется яростью. Его взгляд жесткий, а плечи напряжены.
Эдриан чертовски зол.
Его взгляд перемещается на Себастьяна, а затем снова останавливается на мне, словно стрела, выпущенная в цель.
— К месту проведения мероприятия только что подъехали копы. Они будут здесь через несколько минут.
Он убирает телефон в карман и скрещивает руки на груди.
Я подхожу к импровизированной кухонной стойке в своем автобусе и прислоняюсь к ней спиной. Себастьян оглядывается на Эдриана, а мой взгляд скользит по надписи на зеркале.