Страница 7 из 57
Море
Пара месяцев в море стерли остатки детского восприятия. Они выжгли их, как соляная кислота разъедает дешевую ткань. Я быстро привыкла к постоянной, тошнотворной качке, к мелкой соленой корке, застывающей на губах и ресницах, и к вечному, животному страху, который здесь заменял людям воздух.
Моя феноменальная, почти проклятая память дала первые практические плоды. Во время двух ночных отгрузок товара в глухих, окутанных туманом нейтральных водах я впервые отработала полноценным переводчиком. Я переводила отрывистые приказы Пхая, химические требования Томаса и ругань китайских контрабандистов.
Мой первый в этой жизни гонорар, выплаченный лично аргентинцем Эмилио Пальмой из его собственной доли, состоял из трех вещей: дешёвых резиновых тапочек синего цвета, полинявших детских шорт и шоколадного батончика Mars. Я помню этот приторный, невероятно сладкий вкус карамели и нуги, от которого сводило челюсть и наворачивались слезы. Это было самое яркое, почти нереальное пятно среди бескрайнего, серыго, пахнущего аммиаком океана.
А в мае 1997 года Южно-Китайское море решило нас сожрать.
Налетел глухой, тяжелый шторм. Черные волны высотой с трехэтажный дом на рынке Кукчхэ швыряли наш ржавый, сожранный коррозией кусок железа и дерева, как щепку. В полночь с оглушительным треском лопнула силовая обшивка правого борта, и в нижний трюм с ревом хлынула ледяная, маслянистая вода. Главный дизельный мотор захлебнулся и сдох в клубах сизого дыма.
Наша сладкая парочка матросов — Пан и Так — обнявшись в панике в углу полузатопленной каюты, ничего не могла сделать. Они только скулили, скусывали ногти и молились своим портовым языческим богам. В свои неполные шесть лет я отчетливо понимала, что мы идем на дно, хотя всё еще не умела прочесть ни единой буквы ни на корейском, ни на китайском.
Четыре бесконечных дня мы дрейфовали в абсолютной темноте. Наш траулер кренился всё сильнее. Каждую ночь мы слушали, как внизу, в затопленной лаборатории, на цепях медленно захлебываются и кричат от ужаса запертые там рабы. А потом из свинцового, липкого тумана вырос огромный, черный корпус флагмана босса Ло.
Вот тогда я увидела его впервые. Гроза этого моря. Великий и ужасный. Босс Ло.
Он выглядел как оживший кошмар из подпольных зарубежных журналов мод. Он был выше всех на палубе, кроме нашего аргентинца, и моложе его лет на пятнадцать. Одутловатое, лоснящееся от жира и кремов лицо, крошечные, глубоко посаженные крысиные глазки, маленький нос-пуговица — и несоразмерно огромный, широкий, вечно ухмыляющийся рот, полный идеально ровных, ослепительно белых виниров. У него были длинные, неестественные паучьи руки и тонкие пальцы. Ну урод в чистом виде.
Он был одет в джинсовый костюм на голое тело и белоснежные кроссовки Reebok. На его шее и запястьях звенели пудовые золотые цепи и тяжелые браслеты, пальцы утопали в массивных перстнях с рубинами, а на левой руке горели золотые часы Rolex. Волосы — редкие, жидкие, залитые литрами геля, с нелепым, высоким начесом на челке. Глаза были густо подведены черным каем, а пухлые, отвисшие губы накрашены темно-бордовой помадой.
Но когда он заговорил, вся палуба моментально онемела. Его голос был завораживающим — низкий, бархатный, сочный, бархатистый оперный баритон, который абсолютно никак не вяжется с этой гротескной, уродливой внешностью. Позже я узнала, что этот фрик — изгнанный сын одного из влиятельнейших триадных кумовьев Тайваня. Его сослали в море, подальше от элитных кварталов, заправлять плавучими фабриками смерти.
— На базу. Дать им новый траулер, — пророкотал он на безупречном кантонском. Его голос гипнотизировал, но холодный взгляд маленьких крысиных глаз обещал скорую и жестокую казнь за любую оплошность.
Мы взяли курс на архипелаг Сулу. Три дня в черной, тяжелой воде — и перед нами вырос один из сотен затерянных, не отмеченных на официальных картах филиппинских островов с огромным, прогнившим деревянным пирсом.
На берег мы сошли вчетвером: я, вонючка-капитан Пхай, вьетнамская фурия Ван и Эмилио Пальма. Пирс представлял собой огромный плавучий рынок и притон: десятки пришвартованных кораблей, с которых торговали всем подряд — от тухлой рыбы и контрабандного алкоголя до американского оружия и детей.
Пока капитан и Ван искали новое лабораторное снаряжение, аргентинец повел меня за обновками. Для него я была долгосрочной инвестицией.
Пальма купил мне несколько простых футболок, куртку, штаны, удобные сандалии, белье и большую пачку конфет с шипучей газировкой. А еще — кучу грошовой индийской бижутерии, пластмассовых заколок и резиночек для волос. Уроки бабушки работали бесперебойно: мне разрешили отпускать волосы, чтобы делать прическу.
Но на обратном пути мрак снова настиг нас. В узком, вонючем проходе пирса Пальма случайно зацепился плечом с огромным, пьяным русским матросом. Тот рявкнул что-то матерное и мгновенно выхватил нож.
Воздух разрезала сталь. Русский успел достать Эмилио глубоким ударом в живот. Аргентинец даже не поморщился. Пока здоровяк заносил руку для второго, смертельного удара в горло, я, повинуясь животному инстинкту выживания, выхватила свой маленький базарный ножик и с размаху вонзила его русскому прямо в бедро.
Тот рявкнул от неожиданности и боли, отвлекаясь на секунду — и этого Пальме хватило. Аргентинец перехватил его запястье и одним точным, профессиональным движением перерезал гиганту горло от уха до уха.
Горячая, густая кровь хлынула фонтаном, мгновенно залив меня, мои новые футболки и заколки. Русский упал, хрипя и пуская багровые пузыри. Местная охрана острова — полуголые филиппинцы с автоматами — прибежала на шум, но, увидав золотые жетоны босса Ло на груди Пальмы, лишь лениво сплюнула и приказала убрать труп.
Мы уходили с пирса, забрав трофеи убитого. В моих маленьких руках был зажат тяжелый российский пистолет, нож и кожаное портмоне. Эмилио, зажимая рану на животе рукой, сквозь зубы процедил:
— Хорошая работа, малая. Запомни это ничтожество. Его звали Микола.
По дороге мы заскочили в местную аптеку за антибиотиками и бинтами, заказали еду с доставкой на борт и поспешили к нашему новому судну.
Новый траулер был шикарен. Пластиковый обтекаемый корпус, выкрашенный в глубокий голубой цвет с белоснежной полосой, мощные дизели. Внутри — настоящая роскошь для криминального дна: каюта с круглым иллюминатором, общий гальюн и чистый камбуз. Настоящая мечта после ржавого корыта Пхая.
Правда, изнанка осталась прежней. В трюме уже сидели на цепях новые рабыни — девчонки от 16 до 20 лет, пригнанные из бедных филиппинских деревень, и наш неизменный педофил Томас, уже раскладывающий свои колбы.
Мне исполнилось шесть лет. В ту ночь я окончательно повзрослела. Эмилио истекал кровью в каюте, капитан где-то пил. Пальма протянул мне трофейный пистолет, который я едва могла удержать обеими руками из-за тяжести:
— Не спать, девочка. Охраняй корабль, пока не выйдем в море. Кто сунется — стреляй в живот.
Я сидела на палубе до рассвета, вцепившись в холодный металл оружия. Под утро вернулся капитан, судно спешно снялось с якоря. И в этот момент произошло то, чего я не ждала. Ко мне подошла Ван — страшная, гниющая от героина вьетнамка. Она протянула мне маленькую акустическую гитару.
— Бери. Это тебе, — глухо сказала она.
— Спасибо, — выдохнула я.
Это был первый раз, когда этот демон заговорил со мной по-человечески.
Всю следующую неделю корабль шел на автопилоте через вечный туман. Эмилио стало совсем худо, рана загноилась, его била лихорадка. Мне пришлось стать его сиделкой: я зашивала порезы, колола антибиотики, мыла его исхудавшее, покрытое шрамами тело и выносила за ним испражнения. Ван помогала мне молча, без просьб — у меня просто не хватало силенок перевернуть сорокасемилетнего наемника. К концу недели Пальма выкарабкался. Он начал сам есть и ходить в туалет, а в его глазах появилось что-то похожее на уважение к маленькой корейской девчонке.