Страница 6 из 57
Моим главным кошмаром и одновременно единственным реальным спасителем на этом корабле стал Эмилио Пальма.
Сорока семилетний аргентинец, бывший офицер спецподразделения. В 28 лет у себя на родине в Буэнос-Айресе он устроил кровавую бойню: за один вечер профессионально зарезал свою изменявшую жену, её любовника, тещу и собственного маленького сына. Забрал свою маленькую дочь, отвёз её к далеким родственникам в глухую провинцию, дал им денег и навсегда растворился в списках международного розыска Интерпола. Теперь босс Ло поставил его сюда в качестве главного контролера и силового ликвидатора. Эмилио никогда не расставался со своим тяжелым пистолетом и армейским ножом.
Он забрал меня к себе в отдельную каюту. Но не для того, о чем так откровенно мечтал педофил Томас.
Эмилио подошел к моему обучению с леденящей, военной системностью. Он заставил меня учить языки с утра до самой глубокой ночи, вбивая в мою память правила кантонского, мандарина и испанского. Он учил меня бытовой выживаемости: как правильно зашивать глубокие рваные раны и суровыми нитками чинить одежду, как экономно стирать вещи в соленой океанской воде и как правильно обращаться с маленьким, острым как бритва складным ножом, который он лично мне подарил.
— Нож — это твой самый последний аргумент, девочка, — спокойно говорил он на ломаном английском, пока я выводила китайские тона на обрывках газет, шикарной кистью и натуральной тушью — Если бьешь человека, у которого преимущество в весе — никогда не режь руки. Бей сразу в глазницу или снизу под челюсть. Там кость тонкая, нож входит как в масло.
Взамен за защиту и знания я платила ему тем единственным, чему меня успела научить бабушка. По вечерам, когда дизель траулера глухо стучал в темноте, я пела для Эмилио старинные корейские баллады и поп-хиты девяностых, танцевала на узком пятачке его каюты под скрип деревянной обшивки корабля и пересказывала ему жестокие криминальные истории с рынка Кукчхэ. Мои серо-голубые глаза гипнотизировали даже этого хладнокровного, выгоревшего изнутри убийцу.
Капитан Пхай, когда не был полностью обдолбан своим «чистым и безвредным» опиумом, иногда вытаскивал меня на верхнюю палубу и учил ловить рыбу на глубинную донную снасть. По его странной наркоманской логике, метамфетамин Томаса был «дьявольской отравой», а его мак — «святым даром природы». По крайней мере, от этих уроков была практическая польза — я научилась самостоятельно добывать еду в открытом море.
Они все — капитан, аргентинский палач, китайский химик и матросы — совершили одну колоссальную, роковую ошибку.
Они считали меня просто напуганным, избитым пятилетним ребенком. Они не знали, что Небосвод наделил меня абсолютной, феноменальной, фотографической памятью.
Стоило мне услышать кантонское слово, сложную тагальскую фразу или химический термин два-три раза, как они навсегда вырезались в моей голове. Я впитывала их языки, их дикие повадки, их психологические слабости, распорядок смен и секреты химической формулы варки мета.
Я была пятилетним хладнокровным монстром, запертым в каюте с профессиональными убийцами посреди чёрного, безымянного океана. И я просто ждала момента, когда первозданный хаос внутри меня станет достаточно сильным, чтобы поглотить их всех до единого.
«Тяжелые перемены заставляют ребенка взрослеть слишком рано, лишая его той беззаботности, которая принадлежит ему по праву рождения» — Антуан де Сент-Экзюпери.