Страница 8 из 57
А на исходе второй недели случился ад.
В лаборатории Томаса рванул фосфор. Вспыхнул страшный химический пожар. Мы тушили его всем экипажем, задыхаясь от ядовитого белого дыма. Томас успел выскочить, но вся партия мета сгорела. Девчонок-рабынь, сильно обгоревших, с сожженными легкими и содранной до мяса кожей, отстегнули от цепей и выволокли на палубу. Они лежали на голубом пластике, хрипели и умоляли о воде.
Эмилио Пальма подошел к ним. Его лицо было бледным после болезни, а взгляд — абсолютно мертвым. Он поднял свой пистолет. Ван встала рядом, взведя затвор.
Раздались сухие, частые хлопки.
Семь тел. Семь девчонок, которые еще вчера мечтали вернуться домой. Их методично добили выстрелами в затылок. Кровь смешалась с химической копотью и потекла в шпигаты, окрашивая морскую пену в розовый цвет.
— Бесполезные, — в сердцах выплюнул Эмилио, пряча оружие. Тратить на них дефицитные медикаменты никто не собирался.
После казни мы с Ван несколько часов отмывали палубу и обгоревшую лабораторию. Щетки со скрипом ходили по пластику, смывая ошметки человеческой кожи и запекшиеся сгустки. Именно тогда, глядя на то, как тела девчонок бесследно исчезают в черной пасти океана, я вспомнила хриплый голос бабушки: «Изучай людей вокруг. Не доверяй никому... И ты будешь управлять ими».
Внутри меня окончательно защелкнулся какой-то замок. Страх исчез. На его место пришла ледяная, расчетливая ярость.
Будь полезной. Бесполезных выкидывают за борт.
Не верь никому. Ни аргентинцу, ни Ван, ни собственным глазам.
Впитывай всё. Каждое слово, каждый удар, каждый навык — это патрон в твоем магазине.
Я начала учиться с утроенным остервенением. Мандарин, кантонский, тагальский — слова отскакивали от зубов. Когда Эмилио увидел в каюте гитару и вспомнил, что я умею петь, он криво усмехнулся своими тонкими губами палача:
— Ну давай, Йеппо. Покажи, чему тебя учила твоя ведьма. Я научу тебя играть на этой щепке. Вдруг у тебя талант.
И под мерный стук поршней, уносящих нас всё дальше в сердце криминальной Азии, я сидела в каюте убийцы, зажимала маленькими пальцами металлические струны гитары и пела. Мой неземной серо-голубой взгляд был устремлен в темноту иллюминатора. Я становилась частью этого хаоса, и этот хаос начинал мне подчиняться.
Южно-Китайское море не прощает ошибок, но плавучая лаборатория Триады Ло прощала еще меньше. Наш новый голубой траулер с белой полосой шёл сквозь вечный, липкий туман архипелага Сулу. Этот регион был слепой зоной на картах молодого Короля, черной дырой, куда не рисковали заходить даже военные крейсера из Японии и Китая. Здесь правили пираты, контрабандисты и наш босс — накрашенный монстр с голосом оперного певца.
Запах солярки теперь намертво въелся в мою кожу, смешавшись с ароматом дешевой пудры, которой я, следуя урокам бабушки, маскировала синяки на плечах. Мне только-только исполнилось шесть лет, но когда я смотрела в мутное зеркало над общим гальюном, на меня глядело лицо тридцатилетней вдовы. Только глаза — эти сумасшедшие, невозможные серо-голубые омуты — горели во тьме каюты, как фосфорные капли.
Моя новая жизнь замкнулась в треугольнике между камбузом, гальюном и каютой Эмилио Пальмы. Аргентинец выздоравливал тяжело. Химический ожог легких от недавнего пожара наложился на рану в животе, оставленную покойным Миколой, опять уладили его в постель. По ночам Пальма бредил. В наркотическом сне, вызванном убойными дозами антибиотиков и водки, он кричал на испанском. Он звал свою убитую жену, умолял о прощении сына, а потом начинал хрипеть приказы на полигоне.
Я сидела у его койки, как безмолвный дух. Мои руки, испачканные в мазях, методично меняли повязки. Ван, вьетнамская карга, приходила дважды в день. Она приносила теплый бульон из акульих плавников и молча держала Эмилио за плечи, когда я промывала рану чистым спиртом. Она не произносила ни слова, но её тяжелое, свистящее дыхание и запах гниющей плоти создавали идеальный аккомпанемент для наших ночей.
Когда Пальме становилось легче, он брал в руки трофейный пистолет Миколы — тяжелый, вороненый «ТТ». Он заставлял меня разбирать и собирать его в темноте. Мои маленькие детские пальцы тонули в оружейном масле, пружина больно била по ногтям, но я не издавала ни звука.
— Оружие — это твой единственный честный собеседник в этом море, девочка, — хрипел аргентинец, прикуривая сигарету. — Твой папаша был куском дерьма, бабушка — старой шлюхой, а босс Ло — извращенец. Если ты не научишься стрелять вслепую, тебя сожрут Пан и Так, или Томас утащит в свой угол.
Я кивала. Моя идеальная память фиксировала каждый щелчок затвора, каждый оборот винта. Я зазубривала анатомию человеческого тела по шрамам на спине Эмилио: вот здесь проходит артерия, здесь — печень, сюда нужно бить моим маленьким ножиком, чтобы человек задохнулся собственной кровью за тридцать секунд.
Новые рабыни еще не прибыли — босс Ло только готовил партию живого товара на замену сгоревшим девчонкам. Трюм стоял полупустым, окутанный ядовитыми испарениями соляной кислоты и метиламина. Там, среди бурлящих колб, как паук в банке, обитал Томас.
Он ненавидел меня за то, что я жила в каюте Пальмы под его защитой. Каждый раз, когда мне приходилось спускаться к камбузу мимо лабораторного отсека, Томас выныривал из темноты. Его желтые, изъеденные кариесом зубы обнажались в мерзкой улыбке, а длинные, липкие от химикатов пальцы пытались коснуться моего лица.
— Какая красивая маленькая куколка... — шептал он на мандарине, и от его дыхания пахло тухлым рисом и аммиаком. — Твой аргентинец скоро сдохнет, девочка. Его рана сгниет. И тогда ты придешь ко мне. Я научу тебя правильной химии. Мы будем варить вместе.
Я смотрела на него своими серо-голубыми глазами — ледяными, немигающими, как учила бабушка перед свечой. В руке под курткой я крепко сжимала рукоять ножа Миколы. Я не боялась его. Я просчитывала траекторию удара под его подбородок.
Капитан Пхай в это время окончательно ушел в героиновый астрал. Он сидел в рубке, уставившись в радар, на котором не было ни одной живой души на сотни миль вокруг. Его «натуральный кайф» превращал его в живую статую. Иногда он подзывал меня, совал в руки грубую бечевку и показывал, как вязать морские узлы, которыми связывают трупы перед сбросом в воду.
— Настоящий узел не развяжется на дне, малая, — мычал он. — Море не любит, когда мертвецы всплывают. Богатый Король в Сеуле и Император в Сибуе хотят чистые пляжи. Мы делаем их чистыми.
К концу третьей недели Эмилио Пальма впервые самостоятельно вышел на палубу. Он опирался на деревянный поручень, его лицо было цвета прибрежного песка, но в руке он держал маленькую гитару, которую мне подарила Ван.
Вечер над архипелагом Сулу был багровым, словно море налилось кровью тех девчонок, которых расстреляли здесь несколько дней назад. Черная вода билась о пластиковый борт нашего шикарного голубого траулера.
— Садись, Йеппо, — скомандовал он, указывая на перевернутый ящик из-под реактивов. — Пальцы на лады. Повторяй за мной.
Мои пальцы, еще не зажившие после струн бабушкиного каягыма, теперь резались об металлические струны западной гитары. Эмилио не жалел меня. Если я путала аккорд, его тяжелая ладонь опускалась мне на затылок, вжимая лицо в гриф. Но я ловила эти звуки на лету. Мой абсолютный слух и память превращали уроки палача в чистую магию.
Am — Хруст костей русского матроса на пирсе.
Dm — Хрип умирающей от туберкулеза бабушки.
E — Сухой стук пистолетных выстрелов, обрывающих жизни обгоревших рабынь.
Я запела. Это была старая портовая песня Пусана, «Come Back to Busan Port» , переплетённая с кантонскими воровскими балладами, которые я успела подслушать у людей босса Ло. Мой голос — чистый, неестественно глубокий для шестилетнего ребенка — разносился над безмолвным океаном. Из трюма выползла Ван, присела на корточки у переборки и закурила свою вонючую сигарету. Пан и Так высунулись из своей каюты, впервые смотря на меня не как на кусок мяса, а как на дрессированного зверя, который умеет издавать красивые звуки.