Страница 41 из 57
Однако даже у титанического финансового влияния нашей семьи и бесконечных связей отца в гонконгских деловых кругах выявился свой предел. Разделительной полосой стали железобетонные правила самого HKUST.
Британское руководство университета, стремившееся во что бы то ни стало запеленать молодой вуз в статус «Азиатской Лиги плюща», проявило принципиальную, почти фанатичную твердость.
Попечительский совет утвердил нерушимый академический регламент: каждый студент бакалавриата, независимо от его происхождения, финансового состояния и титулов, обязан отжить первые два года в общежитии на территории кампуса.
Идея состояла в искусственном погружении будущего интеллекта и элиты Азии в единый социокультурный бульон. Никакие прошения от юристов моей семьи, никаких предложения о выплате спонсорских грантов не помогли.
Ректорат стоял насмерть. Мой пентхаус в Сайкуне со всей его свитой был официально низведён до статуса «резиденции для выходных дней», а моим реальным домом с понедельника по пятницу стала тесная комната №402 в самом старом корпусе — Hall 1. Каких-то несчастных 30 м².
Впрочем, администрация университета, расселяя иностранных студентов, явно проявляла скрытый аристократический прагматизм. Руководствуясь негласными инструкциями, комендант общежития явно сверял списки абитуриентов с последней распечаткой журнала Forbes.
Моей сожительницей оказалась Варни Чеараванон Росс — прямая наследница тайско-китайской бизнес-династии, стоящей за конгломератом CP Group (Charoen Pokphand Group).
В Юго-Восточной Азии фамилия Варни открывала любые двери: её семья контролировала всё — от производства продовольствия и розничных сетей 7-Eleven до крупнейших телекоммуникационных операторов.
Но в самой Варни не было ни грамма той стерильной, ледяной, почти снайперской выправки, которую в меня с раннего детства вбивали сеульские репетиторы по этикету.
Варни была воплощением тайского солнца:
Она входила в комнату с громким, искренним смехом;
С легкостью разбрасывала по полу дорогие шелковые платья от Missoni;
Заполняла всё пространство тесной комнаты густым, сладким ароматом кокосового масла и парфюма Guerlain Shalimar.
Наша комната размером всего тридцать квадратных метров с облупившейся краской на подоконнике и металлическими кроватями превратилась в самый наглядный социологический эксперимент года. Помещение было наглядно разделено на два абсолютно противоположных мира.
На моей половине царил идеальный, почти хирургический порядок. Книги по международному праву, макроэкономике и дипломатической истории выстраивались по высоте. Мои блузки Chanel и строгие юбки висели на одинаковых мягких плечиках внутри узкого встроенного шкафа. Единственной роскошью, которую я себе позволила, была фарфоровая чашка для корейского чая, привезённая из Сеула.
На стороне Варни царил хаос: полки ломят от глянцевых номеров журналов Vogue и Elle, на столе пылятся десятки коробок с острой тайской лапшой Mama (производство которой, к слову, тоже частично принадлежало её семье), а из колонок её плеера Sony Walkman регулярно доносились ритмы тайской поп-музыки, перемешанные с классическим роком.
Суровый быт Hall 1 быстро сбивал спесь с любых титулов. Нам приходилось выстаивать очереди в душ с пластиковыми тазиками в руках, привыкать к шуму вентиляторов и мириться с тем, что горячая вода иногда заканчивалась в самый неподходящий момент.
Каждое утро, просыпаясь от диких криков морских чаек, мы с Варни натягивали самые обычные, безразмерные университетские худи серых и синих тонов, под которыми полностью растворялись наши дизайнерские наряды, и вместе с сотнями других студентов бежали по длинным бетонным коридорам на утренние лекции.
Настоящая магия происходила поздно вечером. Когда университетский городок затихал, а за окном слышался лишь ровный, убаюкивающий гул Южно-Китайского моря, мы выключали тусклый верхний свет, зажигали жасминовые ароматические свечи и погружались в долгие разговоры обо всем.
В эти часы все внешние барьеры рушились. Мы обе осознавали, что несмотря на разницу в культурах, наши судьбы скроены по абсолютно одинаковым, жестоким лекалам. Мы были не просто наследницами — мы были ценными активами, стратегическими ресурсами, которые наши семьи планировали выгодно инвестировать в династические браки для укрепления капитала.
Чтобы хоть как-то компенсировать это давящее ощущение предопределённости, мы устраивали маленькие бунты. Тайком от Суджин и миссис Чон мы через местных ребят заказывали ночную доставку еще горячих, только что испеченных гонконгских яичных тарталеток из маленькой пекарни в Коулуне.
Мы спускались к дальним воротам кампуса, забирали заветную коробку и прямо в комнате, сидя на подоконнике, уминали эти невероятно вкусные, тающие во рту сладости, запивая их дешевым баночным чаем.
К нам часто заходили ребята из бедных семей, проживающие в этом же корпусе — одолжить конспекты по макроэкономике или просто поспорить о политике. И в эти моменты между нами не было никаких финансовых или социальных пропастей.
1995 год был особым временем для Гонконга. В воздухе висело предчувствие скорых великих перемен — приближалась передача территории под контроль Китая в 1997 году.
Город бурлил, на перекрестках спорили о будущем, а мы, находясь в самом центре этого исторического циклона, впервые учились быть просто людьми, а не проектами своих семей.
Эти два года в общежитии Hall 1, которые первоначально казались мне изощрённой академической ссылкой и тяжелым испытанием, на самом деле стали самым драгоценным подарком судьбы.
Здесь, среди облупившихся стен, шума морского прибоя, аромата яичных тарталеток и искреннего смеха Варни, я впервые нашла то, что не могли купить все деньги моего отца — настоящую, незапятнанную расчётливыми контрактами дружбу и глоток абсолютной, чистой свободы, принадлежавшей только мне и 1995 году.
«Пока человек студент, он сохраняет право надеяться, что его жизнь не станет банальной». Анталь Серб