Я просто хочу жить

Новое место

Микроклимат университетского городка HKUST, раскинувшегося на живописных террасах над заливом Клиауотер, обладал удивительным свойством: он создавал абсолютную иллюзию социальной невидимости.

Внутри этого архитектурного чуда из стекла, белого бетона и футуристических переходных галерей воздух казался напитанным исключительно студенческой свободой, запахом свежей типографской краски, крепкого черного кофе и бесконечной юношеской амбициозностью.

Здесь, в продуваемых сквозняками лекционных холлах, среди каскадных лестниц и уютных библиотечных ниш, я была просто Даын — девчонкой в потертых кедах, белой университетской толстовке и с вечным тяжелым кожаным портфелем через плечо.

Но стоило мне миновать массивную поворотную дверь главного корпуса и сделать пятьдесят шагов по раскаленному гонконгскому асфальту в сторону нижней парковки у Северных ворот, как окружающая реальность начинала мгновенно уплотняться, перестраиваясь по строгим, беспощадным законам сеульской чеболь-элиты.
Граница между моей академической автономией и тяжелым фамильным долгом была очерчена с точностью до сантиметра. Это был не просто переход из здания на улицу — это была смена подданства, сброс сценической маски и возвращение в строгие рамки иерархии, где моей судьбой заправлял совет директоров.

В густой тени тропических пальм меня неизменно ожидал глянцевый, вычищенный до абсолютно зеркального блеска Mercedes-Benz S-Class в легендарном, монументальном кузове W140. В Южной Корее эту тяжелую, бронированную по классу B6/B7 машину назывют не иначе как «председательской» (Chairman's Car).
Огромный черный седан с затемненными двойными стеклами выбивался из общего ряда обычных студенческих хэтчбеков и юрких гонконгских такси, словно океанский дредноут, случайно зашедший в тихую рыбацкую гавань.

За полированным рулевым колесом из красного дерева, выпрямив спину с армейской выправкой, сидел господин Пак. Это был молчаливый пятидесятилетний кореец с лицом, будто высеченным из серого сеульского гранита.
Бывший инструктор по контраварийному вождению, он отслужил в личной охране моего отца больше четверти века и понимал правила этой игры без лишних слов:
При появлении объектa (меня) плавно выйти и открыть заднюю правую дверь;
Никогда не задавать лишних вопросов о прошедшем дне;
Ни при каких обстоятельствах не включать радиоприемник без моего прямого указания;
Поддерживать в салоне температуру строго +21.5.

На переднем пассажирском сиденье всегда располагалась Суджин — двадцатьчетырехлетняя кореянка с безупречно уложенной короткой стрижкой «боб», в строгом темном костюме от Dior, под которым угадывалась атлетическая фигура профессионального оперативника.
Суджин сочетала в себе невероятный, редкий гибрид: она обладала четвертым даном по хапкидо, идеальной реакцией ветерана армейского спецназа и одновременно безупречным манерами личного секретаря дипломатического уровня.

Она сопровождает меня в любых перемещениях по территории Гонконга. Будь то:
Вылазки за свежими коллекциями в элитные бутики Пасифик-Плейс;
Официальные дипломатические приемы в резиденциях на Пике Виктория;
Обычные визиты к семейному закрытому банковскому консультанту в районе Централ.
Суджин была моей безупречной, пахнущей холодным ароматом цитрусовых и сандала тенью. Она могла сбить спесь с любого чересчур настойчивого гонконгского ухажера из местной золотой молодежи всего одним коротким, ледяным взглядом или еле заметным движением плеча, демонстрирующим абсолютную готовность к мгновенной нейтрализации любой угрозы.
Однако на территорию самого кампуса ей и господину Паку путь был заказан навсегда. Это был мой главный, жесткий и выстраданный компромисс с отцом перед отлетом из Сеула: никаких телохранителей в лекционных залах. Я должна была дышать этим воздухом без фильтров.
И каждый раз, когда я шагала от прохладного кожаного салона «Мерседеса» к стеклянным дверям университета, меня не покидало ощущение, что я пересекаю контрольно-пропускной пункт между двумя абсолютно несопоставимыми вселенными.

Моим постоянным убежищем во внеучебные дни был двухэтажный пентхаус, выкупленный отцом на последних этажах закрытого жилого комплекса в престижном районе Сайкун.
Архитектурный проект здания был выполнен в стиле ультрасовременного минимализма: бетон, каленое стекло, массив тикового дерева и отполированный до блеска черным гранит.
Пентхаус находился всего в пяти минутах езды по извилистому горному серпантину от HKUST, но благодаря высотности и природному ландшафту он казался совершенно недосягаемой для обычных смертных цитаделью.

Из панорамных окон гостиной, высота которых достигала шести метров, открывался оглушительный вид на Южно-Китайское море и россыпь изумрудных необитаемых островков.
По вечерам, когда тропическое солнце стремительно падало за горизонт, окрашивая небосвод в багрово-фиолетовые тона, а морскую гладь разрезали золотые блики от фарватеров проходящих контейнеровозов, казалось, будто весь этот рай принадлежит только мне. Но это чувство было обманчивым — этот рай принадлежал ей.

Быт внутри этой золотой цитадели был выстроен с педантичностью швейцарского часового механизма. Семья Ли не могла допустить, чтобы наследница ресурсов отвлекалась на бытовые мелочи. Моя бабушка в Сеуле наверняка лишилась бы чувств, если бы узнала, что её внучка самостоятельно отмывает фарфоровую чашку или складывает верхнюю одежду.

За безупречный порядок в доме отвечала миссис Чон — строгая корейская дама в неизменном сером шерстяном костюме, посвятившая нашему дому больше тридцати лет.
Она контролировала каждый квадратный сантиметр пространства:
Ежедневно лично проверяла качество отпаривания шелковых блузок и костюмов Chanel, Dior или VP;
Следила за выравниванием книг на стеллажах из карельской берёзы по линейке;
Заказывала из Сеула специальную горную родниковую воду для заваривания чая.
Три раза в неделю через отдельный сервис-лифт в пентхаус поднимался шеф-повар Майкл из известного мишленовского ресторана в Коулуне. На оснащенной по последнему слову техники профессиональной кухне из нержавеющей стали он творил настоящие кулинарные шедевры высокой кантонской кухни:
Паровую морскую рыбу сэнг-джин-ю с тончайшей соломкой из молодого имбиря и белого лука;
Полупрозрачные димсамы с королевскими глубоководными креветками и побегами молодого бамбука;
Запеченную утиную грудку под густым соусом из дикой сливы и звездчатого аниса.

И всё же, несмотря на этот кулинарный изыск, по вечерам, когда Суджин уходила проверять периметр, я шепотом просила миссис Чон сварить мне самый простой, острый корейский рамён из пакета с добавлением яйца и домашнего кимчи — единственный вкус, который возвращал меня в настоящее, неиспорченное детство.
Мои университетские знакомые — простые парни и девчонки, выросшие в тесных, душных кварталах Коулуна, — даже отдаленно не могли представить себе истинные масштабы этой изоляции. Для них я казалась просто аккуратной, вежливой «богатой корейской девушкой», которая носит качественную одежду без броских логотипов и всегда делится подробными конспектами лекций.

Они видели, как после занятий я садилась на заднее сиденье черного «Мерседеса», но искренне считали, что это обычный сервисный трансфер для иностранных студентов, оплаченный по гранту.
Они не догадывались, что когда мы весело хохотали, сидя на влажном от морских брызг бетоне набережной и потягивая дешевый чай за пять гонконгских фунтов из пластиковых стаканчиков, в трехстах метрах над нами на холме стояла машина охраны.
И Ли Суджин через мощную оптику армейского бинокля Leica неустанно фиксировала каждого человека, приближающегося ко мне ближе чем на два метра.
Возвращаясь в тихий, огромный пентхаус, где миссис Чон бесшумно подавала мне фарфоровую пиалу с травяным отваром, а Суджин дважды проверяла работу электронных замков, я долго стояла у окна, глядя на далекие, живые огни студенческих общежитий. Там шла настоящая, бурлящая жизнь. А здесь была лишь безупречная, отполированная до блеска золотая тишина. Молодость требовала веселья.